опыта поболее моего.
— Он толковый, не надо никого искать. Я боюсь, Тимур. Боюсь и меня на этой почве дико перекрывает. Просто температура, просто потому что у Виты режутся зубы. Да, это почти нормально. Понимаю головой, но…блядь, Север…я истеричка, потому что, — срывается на глубокий и такой ранимый вздох.
— Потому что ты идеальная мать, — не подмазываюсь.
Подбадривать красивой ложью не собираюсь.
Серьезно и уверенно знаю, был бы у меня обширный выбор, но и тогда Змея вне любой конкуренции.
Стаскиваю за бедра с кровати. Усаживаю на колени, выравнивая наши лица на один уровень. Каринка податливая, пластично седлает и сразу же забирается ладонями под одежду. От нее пахнет страхом, а в том, как пересчитывает вслепую рубцы у меня грудине, следом по памяти воссоздает контуры рисунков, есть для неё что-то антистрессовое.
Наблюдаю за ней.
Всего-то в приличном и утешающем действе, касаюсь кончиками грубых пальцев атласных покровов стройной талии.
Все мы слабы в моменты катаклизмов.
Каринка сейчас растерянная девчонка. Скинула мантию стервы и явила лик простой смертной, которой не чужды слабости, вдруг стать зависимой. Само собой навешиваю на себя лавры ахуенного мужика, какому выпала честь подставить шею под обаятельный каблук её светлости.
— Идеальная? Хоть кто-то так считает, — в скупой улыбке и обличительном фырканье, сводит мои честные заявления к иронии. Интонация вроде той, что я горазд сыпать похвалы, но она их не берет на веру.
Стихийно. С нахрапа вливается ощущение де-жа-вю. Что-то подобное во мне уже законсервировано, только теперь я его ноющим нутром прощупываю.
Не сговариваясь с Каринкой, переводим взгляды на дочку, но продолжаю впитывать пересечение параллельных линий. Как будто сошлось то, чему не суждено. Когда всё против, поперек и ядреным раком, но эта действительность правильней всех, что у тебя были до этого.
Застываю и фиксирую на долгую вечность. Смотреть как маленькое чудо мирно сопит и в то же время обнимать Красивую, почти всё что мне нужно. Почти предел моей выносливости. Рушится изнутри заминированная скала. Голова склоняется, чтобы для полноты дышать Каринкой и моей молочной коброчкой.
Так хорошо, что хуево.
Моей.
Таскаю язык во рту, поражаясь привкусу ванильного сахара. Нет, конечно, принятие не бомбануло внезапностью. Тепло по расколотым трещинам струится. Виту не из пробирки выращивали и едва ли осознаю причастность к её рождению, но попробуют отнять – умоются собственной кровью.
— Она так на тебя похожа, — шелестит моя Змея в пространство. Голос преимущественно тихий, но так эффектно затягивает мне на горло невесомый шарфик.
Либо же парфюма на её отогретом теле больше испаряется, но на выхлопе приятное удушье перекрывает дыхалку. В особенности как она с переносом нас сравнивает, филигранно вымеряя схожие черты. Приспустив свои шикарные ресницы, поворачивается и подкидывает пушистый занавес.
Зритель из меня одержимый. Маньячу голодно глазами в театре её ярко-синих теней.
Что за спектакль -то разыгрывает, прижавшись ртом к виску?
Дышит тревожно, как если бы ей хотелось все высказать напрямую, но у меня ж там лезвия выбиты чернилами.
Так и не так, но по моей щеке скатывается горячая капля.
Ловлю на язык соленую жемчужину. Змеи простыми слезами не плачут. Молчит лишь потому, что губами напоролось на горячее лезвие, пущенное по венам. Истоки этих рваных сечений идут там, где она целует.
— Останешься с нами? — спрашивает зачем-то.
— Куда я денусь, — немногословно подтверждаю.
Змея подхватывается.
Гибко изворачивается в моих объятиях живым серпантином, потом укладывается полусидя как на матрасе. Пристраивается со всем хваленым шиком, приклонив голову на плечо. Увожу ладони с талии на живот.
Тонко, блядь, она себе подстилку смастерила.
— Тимур…
— Ну, — зыркаю на криво задернутые жалюзи и белые стены, набившие оскомину.
Не чаял, что снова здесь застряну, но ощущения противоположные и я их сроду не впитывал. Нутро свербит. Голые эмоции скребутся под кожей.
Безусловно, проблема не решена и надо двигаться, а не зависать в насыщенных Каринкиных влияниях.
— Из -за чего ты бесишься? Зачем убил Германа? Почему позволил Мирону издеваться? Как ты мог смотреть и не вмешаться. Что у тебя за любовь такая? — высыпает одним махом.
Получается в сумбурной анкете я хуярю за последнюю инстанцию карателей зла. Претензия вколачивается молотом в лоб. Допустим не в крайнюю степень опущенный.
Бешусь – это правда. Ярость, как правило с полпинка нахлобучивает, но таковы азы и рефлексы инстинктов выживания. Уничтожай первым, пока не размазали тебя.
С папашей тоже двоякое обстоятельство. С ножницами в глотке его застукал я. Не выдернул бы, он минут десять в конвульсиях корчился. Из сострадания ли,
