жив. Почувствовав чье-то присутствие, Петр Дмитриевич открыл глаза и потухшим взглядом посмотрел на сына. Легкая, еле заметная улыбка мелькнула на его чисто выбритом лице.
– А, сынок, – выдавил он и резко свел брови к переносице, сдерживая боль в раненом теле, – видишь, как получилось. Всю войну я прошел. Ни одного ранения. Только так, царапины по мелочи. И вот под самый конец на мине подорвался.
Витя опустился перед ним на колени, от чего его лицо оказалось на одном уровне с лицом отца.
– Обидно мне, – продолжил тот, как будто выдавливал из себя слова, борясь с болевыми ощущениями, – наши войска вот-вот Берлин возьмут. Победа скоро придет, а меня ранило.
Мальчик уткнулся подбородком в плащ-палатку, служившую простыней и одновременно непромокаемой подстилкой для раненого в случае обильного кровотечения. Он не сводил взгляда с лица отца, смотрел на него не моргая, как смотрят на тех людей, кто очень дорог и нуждается в помощи и заботе. Он не плакал, но тихо всхлипывал, не в силах перебить говорившего и вслушиваясь в каждое его слово. Ему не хотелось, чтобы отец замолкал. Он хотел слушать его бесконечно, так как только это сейчас напрямую подсказывало ему, что отец жив.
– Вся спина в осколках, – тихо продолжил говорить раненый. – Неожиданно так и очень обидно, что не в бою.
Он поморщился и еще раз нахмурился, пережидая острую боль в теле.
– Понимаешь? Не в бою, сынок. Просто в типографию одной части ехали, чтобы материал для занятий по политподготовке сделать и газеты забрать для солдат. Война заканчивается. Люди должны вовремя сведения получать о продвижении армии.
Он не успел договорить. Дверь широко открыла фельдшер. Она вошла в помещение, а за ней проследовали несколько солдат. Они под ее руководством переложили отца Вити с кровати на носилки, что принесли с собой, и положили на пол.
– В госпиталь? – спросил мальчик, повернувшись к фельдшеру и посмотрев на нее с надеждой.
Она кивнула и притянула ребенка к себе, обняв его, словно собственного сына.
– Я с ним, – утвердительно сказал Витя и начал отдаляться от нее.
Но женщина еще сильнее прижала его к себе.
– Не надо, – стала говорить она, не выпуская мальчика из объятий, – ему предстоит операция. Нужно достать все осколки и сделать переливание крови. Ты все равно ничем сейчас помочь не сможешь. Твоему отцу нужен будет покой.
– Я поеду, поеду, – зачастил Витя и начал вырываться из ее рук.
– Мы вместе поедем через несколько дней, когда ему станет лучше, – начала громко говорить фельдшер, крепко удерживая мальчика. – Сейчас там нечего делать. Госпиталь не то место, где можно просто так находиться. Там люди работают, а мы им будем мешать.
– Я все равно уеду, сбегу, – почти кричал Витя и старался вырваться из объятий.
– Это дезертирство! – начала осаживать его фельдшер. – Ты не можешь так просто покинуть расположение части. Я буду вынуждена доложить командиру батальона.
После этих слов мальчик обмяк в ее руках и грустным взглядом уставился в пол.
– Я сама поеду туда следующей машиной.
Единственной возможностью попасть к отцу в госпиталь стало для него возможное разрешение на это от подполковника Токмакова. Витя решил немедленно обратиться к нему, уверенный в том, что отказа не будет и по-отечески относящийся к нему командир непременно позволит, и, может быть, даже поможет, и выделит машину. Витя направился к кабинету комбата, а не застав того на месте, стал метаться по всему зданию штаба, пытаясь найти Токмакова и решить с ним вопрос о поездке в госпиталь. Лишь спустя некоторое время он встретил своего командира, который, отдавая на ходу необходимые распоряжения подчиненным, снова пригласил мальчика к себе, строго сказав низким голосом и, как будто пряча от него глаза:
– Зайди.
Уже находясь в своем кабинете, он сел за стол, продолжая хмуриться и стараясь не смотреть Вите в лицо. Тот стоял напротив него в центре помещения и понимал, что комбат сейчас сам что-то скажет ему, а потому не задавал лишних вопросов, давно привыкнув к такой манере общения с Токмаковым.
– В прошлом году, – начал говорить командир батальона, – мы на многих оформляли представление на боевые награды, в том числе и на твою медаль «За Отвагу».
Подполковник торопливо извлек папиросу из пачки и, закуривая, продолжил, все еще стараясь не смотреть на мальчика:
– Твоего отца к ордену «Красной Звезды» представляли, – он затянулся густым табачным дымом, – но как часто это бывает, а ты, может, этого еще не знаешь.
Он наконец бросил взгляд на Витю и повернулся к стоящему справа от него ящику, обитому железом и служившему походным сейфом. Подняв крышку, Токмаков начал копаться в нем, что-то перебирая, и извлек оттуда документ, прочтя который, он положил его на стол так, чтобы мальчик мог его видеть.
Это была орденская книжка, какие обычно вручались вместе с наградой. Витя с непониманием смотрел то на нее, то на комбата, еще не осознавая, о чем сейчас идет речь.
– Часто бывает, – продолжал подполковник, – что представления не доходят до тех, кто их должен утверждать. Бывает, что просто теряются во фронтовой суете.
Он невольно усмехнулся и, снова бросив взгляд на мальчика и затянувшись папиросой, сказал:
– Меня самого когда-то давно, еще до назначения в наш батальон, не меньше четырех раз к орденам представляли. Но вручили только два! – он ткнул пальцем в награды на своей гимнастерке, после чего положил на орденскую книжку орден Отечественной войны второй степени. – Хотели вручить сразу твоему отцу после того, как придет весть о взятии нашими войсками Берлина, но, видишь, как все получилось. – Он снова отвел взгляд в сторону и затянулся табачным дымом. – Пусть его орден у тебя будет. Передашь ему, когда на поправку пойдет. А сейчас иди, отдыхай. Для тебя поручений на сегодня не будет.
Отказавшись от ужина, от просмотра концерта, показываемого заезжими фронтовыми артистами, Витя проплакал всю ночь, сидя в углу огромной комнаты, на полу которой разместился женский взвод связисток. Уставшие и измотанные работой в штабе, девушки спали на импровизированных кроватях, состоящих из набросанных на деревянные настилы пола матрасов и найденных в разрушенных зданиях теплых вещей. Мальчику отвели в углу место, постелив ему два старых ватника, уложенных на плащ-палатку. И сколько он ни вертелся, пытаясь уснуть, у него ничего не получалось. Как только он закрывал глаза, так сразу начинал видеть лицо отца, будто тот находился не в госпитале, а прямо перед ним. Он слышал его голос, разговаривал с ним. Отец постоянно что-то объяснял, рассказывал, ухмылялся, куда-то уходил и вновь появлялся перед сыном, продолжая общаться
