Процесс возобновился 21 мая, когда на сцене театра «Сент-Джеймс» шел «Триумф обывателей». Альфреду Паркеру было предъявлено обвинение в «грубой непристойности» и сводничестве. Вместе с тем присяжные признали его «невиновным» по обвинению в поставке партнеров для Уайльда. Затем было объявлено, что суд не располагает доказательствами непристойных действий, совершенных Уайльдом и Ч. Паркером. Адвокат Уайльда немедленно констатировал, что это уже второй случай, когда присяжные разошлись во мнениях по вопросу о виновности его клиента. Но даже это не помешало тому, что 22 мая Оскар Уайльд вновь предстал перед уголовным судом и вновь — вопреки всякой логике — был обвинен в совершении непристойных действий с Вудом, Шелли, Паркером… тогда как за все время предыдущего разбирательства суду не удалось получить ни единого доказательства. Тем не менее на этом заседании Альфреду Тейлору был вынесен обвинительный приговор; вся пресса сделала вывод о виновности Уайльда, в то время как его процесс еще даже не начался. Сразу после оглашения приговора Тейлору Куинсберри, который не простил своему сыну Дугласу участие в уплате залога, написал его матери: «Должен поздравить самого себя, если уж не с появлением Перси, то с вердиктом присяжных. Перси похож на свежевырытый труп. Опасаюсь безумия поцелуев. Тейлор виновен. Завтра наступит очередь Уайльда»[509].
Во время заседания 22 мая свидетельские показания Шелли не позволили доказать обвинение в содомии; показания же Вуда, напротив, подтвердили факт шантажа, в котором он участвовал вместе с Алленом и Паркером.
Во Франции, где никто не сомневался в том, что окончательный приговор будет оправдательным, вовсю комментировали перипетии этого бесконечного процесса, на котором лично присутствовал Альфонс Доде, смешавшись с толпой, до отказа заполнившей зал суда, подобно тому, как раньше она заполняла зрительные залы театров, где шли пьесы обвиняемого. «Громкий процесс Оскара Уайльда, — писал Е. Лепеллетье, — еще не закончен. Необходимо, чтобы обвиняемый сидел в тюрьме и дожидался, пока присяжные придут к единогласному решению. Целомудренная Англия в своем стремлении доказать его чудовищность, равно как и его исключительность, — забывая при этом своих телеграфистов, а также множество аристократических имен, которые на процессе были обойдены молчанием, — так неистово набросилась на этого эстета, что рискует в конце концов вызвать нашу к нему снисходительность»[510]. Неожиданно на суде случился эпизод, который привел к последнему вдохновенному публичному выступлению Оскара Уайльда. Локвуд, невзирая на предыдущие замечания судьи о том, что для принятия решения не следует принимать во внимание ссылки на литературные произведения, начал допрос обвиняемого по стихотворению «Две Любви», опубликованному Дугласом в конце 1892 года, зачитав последние строки:
…Я — истинная Любовь, я наполняюСердца юношей и девушек взаимной страстью.На что другая Любовь во вздохом отвечает: Да свершитсяволя твоя. Я — Любовь, не смеющая назвать себя вслух.
Оживившись при этом неожиданном напоминании о Бози, Уайльд, сбросив оцепенение, поднялся и победно ответил: «Любовь, не смеющая назвать себя вслух, — речь идет, разумеется, о нашем веке, — это глубокое чувство мужчины, старшего годами, к младшему, чувство Давида к Ионафану, чувство, составляющее основу философии Платона, заключенное в сонетах Микеланджело и Шекспира. Это глубокое духовное чувство, столь же чистое, сколь совершенное. Оно порождает великие произведения искусства, такие, как творения Микеланджело и Шекспира; и эти два мои письма — произведения искусства, до такой степени непонятые в наше время, что вот я стою теперь перед судом. Это прекрасное чувство, чувство возвышенное, благороднейшее. Это чувство интеллектуальное, и возникает оно тогда, когда старший наделен интеллектом, а младшему еще присуща радость и лучезарная надежда жизни. Мир этого не понимает, мир бесчестит и пригвождает к позорному столбу все, что с этим связано».
Умиротворенный, он вновь опустился на скамью. С этого момента поведение Уайльда изменилось, как если бы выступление позволило ему осознать всю глубину роли покаянной жертвы, которую ему осталось сыграть. На какое-то мгновение публика, словно охваченная магией слова, безмолвно замерла, затем раздались аплодисменты. Судье с трудом удалось восстановить тишину, и в конце концов он прервал заседание.
23 мая судья сделал заявление о том, что не видит ничего, что не соответствовало бы достойным отношениям между Шелли и Уайльдом. Таким образом, к этому моменту, после полуторамесячного разбирательства, в ходе которого предыдущий состав присяжных не смог прийти к единодушному решению, подсудимый был оправдан по обвинению в преступном сообщничестве с Тейлором, оправдан по единственному, остававшемуся против него обвинению — связь с Шелли, — и, кроме того, его адвокат доказал, что все свидетели обвинения, выступавшие в суде, часть из которых отказалась от предыдущих показаний, являются известными шантажистами. Таков был смысл заключительной речи сэра Эдуарда Кларка, которую он произнес 24 мая, завершив ее проникновенным призывом оправдать «достойного литератора и блестящего ирландца, способного еще более обогатить нашу литературу и театральное искусство». Публика встретила речь защитника аплодисментами. Но происшествие, случившееся на следующий день, повлекло за собой окончательное поражение Уайльда.
Глава присяжных попросил слова:
— Разве не был отдан приказ об аресте лорда Альфреда Дугласа по обвинению в интимных отношениях с мистером Уайльдом?
— Не думаю, мне об этом ничего не известно. Чтобы был отдан приказ об аресте, нужны доказательства совершения наказуемых действий. Писем, говорящих об отношениях такого рода, недостаточно.
— Но если из этих писем можно сделать вывод о какой-либо вине, — настаивал глава присяжных, — ее в равной мере должен разделить лорд Альфред Дуглас.
Этот вывод напрашивался сам собой. Судья почувствовал опасность такого поворота, который мог повлечь за собой вызов в суд Бози и оглашение текста писем, содержание которых окажется компрометирующим для немалого числа высокопоставленных особ. Он заявил, что это к делу не относится и что присяжным остается вынести вердикт о виновности подсудимого. В этот момент прокурор Локвуд, который, со своей стороны, опасался признаний, которые мог сделать Бози о своих отношениях с его племянником Швабом, поспешно попросил слова и произнес ужасную обвинительную речь, в которой обвинил Уайльда в связях со сбродом, которому платил Тейлор, затем вернулся к эпизоду, связанному с гостиницей «Савой» и заявлениям дежурных по этажу, и заклеймил подсудимого за скандальное поведение в ресторанах и в доме у Тейлора. В течение всего этого времени Уайльд сидел как зачарованный, каковым в действительности и был, в преддверии невероятной судьбы, выставленной на всеобщее обозрение и ставшей с этого момента для него очевидной. Позже в «De Profundis» он написал: «Вспоминаю, как, сидя на скамье подсудимых во время последнего заседания суда, я слушал ужасные обвинения, которые бросал мне Локвуд — в этом было нечто тацитовское, это было похоже на строки из Данте, на обличительную речь Савонаролы против папства в Риме, — и вдруг мне пришло в голову: как было бы прекрасно, если бы я сам говорил это о себе!»[511]
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
