Во Франции изумление приговором и всем, что за ним последовало, сменилось возмущением. Альфонс Доде отбросил привычную осторожность и засыпал вопросами Шерарда, выразив пожелание увидеться с ним, чтобы выяснить последние новости. А. Батай сокрушался по поводу трагической судьбы «несчастного Оскара Уайльда», которого извращенные чувства довели до исправительных работ, не оставаясь безучастным к выдвинутому узником Пентонвилля требованию особого к себе отношения. В тюрьму удалось проникнуть журналисту из газеты «Голуа», который встретился с Уайльдом 13 июня: «Сбритые волосы, одежда из грубой ткани, узкая камера, кусок дерева вместо подушки, работа по изготовлению пакли, перетаскивание с места на место пушечных ядер и колесо, огромное колесо, внутрь которого помещается узник, обязанный ритмично его вращать, если он не хочет переломать себе ноги; никаких разговоров, ни чтения, ни письма и отвратительное питание. Моральные страдания доведены до уровня страданий физических, а судья говорил еще, что это наказание кажется ему недостаточно тяжелым». Октав Мирбо возмущался жестокостью английского суда, содрогаясь при упоминании об условиях, в которых содержатся несчастные узники мрачных английских тюрем. Когда из Лондона, где она следила за ходом процесса, вернулась Иветт Гильбер, ей запретили исполнять песенку «Символист», полную намеков на эстетов, зато все на «ура» приняли ее исполнение «Усталого героя» Мориса Доннэ. Один из бывших узников Пентонвилля подтверждал, что заключенных содержали там поистине в ужасных условиях: «Внутреннее помещение камеры нагоняет смертельную тоску, вся обстановка состоит из стола, привинченного к полу под газовым рожком, двух книжных полок, нескольких туалетных принадлежностей из цинка и кровати — кошмарной доски, на которую нельзя смотреть без ужаса».
Первым, кто получил разрешение на свидание с Уайльдом, оказался член парламента, адвокат Р. П. Халдэйн, который обещал похлопотать за него и сообщил Уайльду о том, как хорошо была воспринята читателями «Душа человека при социализме», вышедшая 30 мая в издательстве Артура Л. Хамфриза. Однако вскоре другой визит лишь усилил его отчаяние: судебный исполнитель доставил платежное распоряжение Куинсберри на шестьсот семьдесят семь фунтов и повестку на 24 сентября в суд по делу о банкротстве. Гораздо больнее, чем безжалостное упорство маркиза, ударило Уайльда известие о предательстве Альфреда Дугласа и его брата, которые вначале обязались уплатить сумму, соответствовавшую размеру судебных издержек. Позднее, в переписке и в «De Profundis» Уайльд не раз возвращался к этой измене.
4 июля Уайльда перевели в тюрьму Уондсворт, которая, из-за жестокости охранников и материальной неустроенности, показалась ему хуже Пентонвилля. «Я думал, — скажет он позже, — что в Уондсворте сойду с ума. Пища была еще более отвратительной, чем в Пентонвилле. Она даже плохо пахла»[519]. Именно в этот момент Уайльду стала приходить в голову мысль о самоубийстве; по его словам, от этого шага его удерживало лишь сострадание, которое он испытывал к другим заключенным, один из которых говорил ему: «Мне очень жаль вас; таким, как вы, здесь гораздо труднее, чем нам». Эти слова тронули Уайльда до слез, и он поблагодарил товарища по несчастью; но поскольку он еще не научился разговаривать, не разжимая губ, за это его вызвали к начальнику и на три дня посадили в карцер. После выхода из карцера стало очевидно, что Уайльд достиг предела своих моральных и физических возможностей. На это обратил внимание журналист из газеты «Эко де Пари» Гастон Рутье: «В десять часов из огромной черной дыры появилась тень; медленно выйдя из темноты, она бесшумно достигла освещенного участка. Человек был в одних чулках, держа в левой руке сабо; это был Уайльд, которого едва можно было узнать, обритый наголо Уайльд, который, усевшись на скамью, тут же заснул. Бедолага!»[520] Ему так и не скостили срок наказания; он должен был выдержать все моральные и физические страдания, отмеренные ему его безжалостной родиной, которую в приступе англофобии проклинала вся французская пресса. Тем временем, безусловно в противовес этому благородному возмущению, пришло сообщение о скором освобождении Дрейфуса, который был признан наконец невиновным.
Едва вернувшись в свою угрюмую камеру, Уайльд узнал, что суд признал его банкротом и что Констанс собирается возбудить дело о разводе. В соответствии с тюремным уставом, по истечении трех месяцев, проведенных в тюрьме, заключенный имел право написать одно письмо. Он написал его жене, находившейся в то время с детьми в Италии. Глубоко тронутая его отчаянием, Констанс попросила разрешения на свидание. Приехав в Лондон 19 сентября, она через день отправилась в Уондсворт. Встреча проходила в самых унизительных условиях; жена едва узнала собственного мужа, представшего перед ней с обритой головой, с неопрятной бороденкой, одетым в тюремную робу и с глазами, в которых сквозила безысходность. «Это было просто чудовищно, — написала она Шерарду, — хуже, чем то, что я могла вообразить (…) Оскар, который последние три года вел себя, как безумный, вдруг заявил, что если бы встретил теперь Альфреда Дугласа, то убил бы его»[521]. Уайльд, со своей стороны, так описывал нечеловеческие условия, в которых проходили эти посещения: «Заключенного запирают либо в широкой металлической клетке, либо в деревянном ящике с небольшим отверстием в стене, через которое разрешается бросить взгляд. Друзья помещаются в такую же клетку (…) неподалеку находятся два охранника, которые слушают, о чем идет разговор. Какое бесполезное и жестокое унижение — быть выставленным, наподобие обезьяны, в клетке перед людьми, которые тебя любят и которых любишь ты»[522].
Безжалостные кредиторы вытащили его из тюрьмы, чтобы он смог присутствовать на процессе по делу о банкротстве, в результате которого за ним был признан долг: три тысячи пятьсот девяносто один фунт стерлингов. 24 сентября в окружении двух охранников Оскар Уайльд предстал перед судом. К счастью, охранники оградили его от любопытной толпы, пока он в смежной с залом комнате ожидал решения суда, в то время как многие из его друзей внесли часть долга и на восемьдесят процентов удовлетворили требования кредиторов. Он вышел в наручниках из зала суда и, благодаря неизменному Робби Россу, впервые за свою бытность тюремным узником испытал радость: «Перед лицом всей этой толпы, которую мгновенно заставил умолкнуть его простой и обыденный жест, он торжественно приподнял свою шляпу, когда я прошел мимо него в наручниках и с опущенной головой. Одного этого более чем достаточно, чтобы я мог спокойно отправиться на Небо»[523].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
