— Мы с князем всегда щедрыми были, только зачем Мамука чужую лестницу должен чинить? Разве монеты в лесу растут? Из уважения к тебе, благородный азнаур, я куплю коралловые серьги для нашей Дареджан… Кольца тоже возьму.
— Если коралл берешь, зачем перламутр торгуешь? — загремел Попандопуло. — Справедливые азнауры, если коралл берет, зачем наверх за перламутром посылает? Пусть перламутр тоже купит…
— Зачем за перламутр платить, если кораллы нужны?
Мамука беспокойно озирался.
— Кораллы нужны, а перламутр с князем любишь?
— Перламутр любим, только у тебя больной перламутр, на полу сразу умер…
— Он на полу умер, а ты, скумбрия, если не заплатишь, на стойке здесь умрешь, — клокотал Попандопуло под хохот Георгия и Дато.
Наконец Георгий сказал:
— Оба виноваты. Ты, хозяин, на починку лестницы жалеешь, а наверно, не первый раз падаешь. А ты, Мамука, если с князем перламутр любишь, возьми для Дареджан застежки, а то хозяин подумает — даром наверх посылал.
Мамука покосился на Георгия и нерешительно сказал:
— Нельзя все, что любишь, покупать, разве монеты на яблоне растут? Из уважения к тебе, азнаур, нитку ракушек возьму, булавку с кораллом для тавсакрави Дареджан тоже возьму.
Георгий и Даю, смеясь, выпроводили Мамука, задвинули дверной засов и сразу приступили к цели своего прихода. Дато расстегнул чоху, вынул кусок вощеной бумаги, исписанный греческими буквами, и бросил на стойку:
— Переведи, хозяин, получишь за испорченный перламутр, а не переведешь правильно, в другом месте проверю, вместо перламутра на пол ляжешь.
Попандопуло, с тревогой следивший за действиями азнауров, облегченно вздохнул и, сев на высокую скамью, углубился в изучение написанного.
Дато внимательно смотрел на клочок вощеной бумаги, с таким трудом наконец вырванной им из русийского киота, в нише которого Татищев хранил свои записи.
Георгий открыл засов двери, постоял у порога, наблюдая за улицей, снова задвинул засов и подошел к стойке.
Попандопуло с трудом дословно переводил трудную рукопись, очевидно, часть большого послания:
"…С Юрьем царем договоритца бы!.. Годы тяжелые на Руси, нестроения великия, бояры разоряются, дворцовые села, черные волости, пригородки да посады дворянам и мелким служилым людям в поместьи попали. Пожары, да мор, да голод городы рушат. Крестьяне от прикрепленья бегут на окраины, гуляют казацкими вольницами, государевых ближних людей побивают, да животы грабят… Поганство по свету радуетца…
А как Юрьи дочь царевну Тинатин за царевича Федора Борисовича отдаст да в присвоенье у великого государя нашего будет, да зачнет государь наш Борис Федорович по родству торговый люд посылать в Иверию, да свободные земли пашенными людьми заселивать, а земли у грузинцев сочные, скотом и шелком богаты — широкие пути, речные да пешие, Русии откроютца. От бусурманских стран заслоны поставим из крепостей, да в береженье торговых людей стрелецкие сотни пришлем…
Святейший Иов, божиею милостию патриарх царствующего града Москвы и всего Русийского царствия благослови и…"
На этом запись обрывалась, к сожалению не столько азнауров, любопытство которых было полностью удовлетворено, сколько оживившегося Попзндопуло. Он с большим усердием объяснил азнаурам на чистом грузинском языке тайный смысл части послания Татищева русийскому патриарху.
Едва скрывая возмущение, азнауры щедро расплатились с Попандопуло. Дато, тщательно запрятав в чоху вощеную бумагу, посоветовал Попандопуло забыть об их посещении, на что грек дал клятвенное обещание.
Но не успела закрыться дверь за Георгием и Дато, как ковер с изображением Олимпа, скрывавший внутреннюю дверь, приподнялся, и из-за ковра поспешно вышел Али-Баиндур, с довольной улыбкой поглаживая волнистую бороду…
Георгий и Дато ворвались к Арчилу настолько возбужденные, что не в состоянии были выговорить даже приветствие, пока Папуна не поднес им по большой чаше вина. Опорожнив залпом чаши и предварительно осмотрев все входы, они шепотом посвятили Арчила и Папуна в свое открытие.
Арчил успокаивал друзей: от желания до выполнения много времени пройдет.
Но Саакадзе не разделял спокойствия Арчила:
— А персидские шахи, пусть сдохнут на этом слове, молчать будут?
— Почему молчать, по привычке народ Картли данью обложат, — засмеялся Папуна.
— Дань от нашей слабости идет, князьям спасибо. А если царя не будет, вокруг кого народ объединять против князей?
— Что за царя беспокоиться: один уйдет, другой придет, — продолжал язвить Папуна, растянувшись на тахте и собрав под голову все мутаки.
— Я не о царе беспокоюсь, — мрачно продолжал Георгий, — только на чью землю хотят единоверцев посадить? На княжескую?
— Князья за свою землю даже единоверцам по-турецки кол поставят, немножко неудобно будет урожай собирать, — злорадно засмеялся Дато.
— Правильно, Дато, на землю азнауров и глехи рассчитывают, а нам и так весело, наши князья без Русии все земли растащили.
— Когда глехи за доблесть азнаурство получает, то на отведенной ему земле, как у Элизбара, два барана с трудом помещаются.
— Все же тише говорите о таком деле, — вздохнул Арчил, — никому не поможете, а на свою голову большую зурну натанцуете.
— Почему не поможем? — Глаза Саакадзе остро смотрели куда-то поверх Арчила. — В горах много тропинок, кто какую выберет — один может вниз прийти, другой на самую вершину взберется.
— Все же с единоверной Русией лучше дружить, — настаивал Арчил, — одному богу молимся, надоели турки, персы тоже.
Георгий задумался. Затаенные мысли придавали его лицу жестокое выражение. Глубокая складка залегла между сдвинувшимися бровями. В глазах пряталось еще не разгоревшееся пламя.
На другой день на майдане происходило необычайное событие. Все товары азнауров раскупались персидскими купцами. Платили, почти не торгуясь. Привезенные из Носте дедом Димитрия арбы с кожей и шерстью, подать, собранная для Саакадзе, и две арбы общественного товара вмиг были расхватаны купцами из Исфахана.
Предлагаемые княжескими мсахури товары не покупались под предлогом худшей выделки, чем у азнауров и крестьян. Зато изделия амкаров имели также большой сбыт.
Весть о скупке персидскими купцами только азнаурских и крестьянских товаров с быстротой стрел разлетелась по Картли, и к тбилисским майданам, верхнему и нижнему, потянулись вереницы ароб, караваны верблюдов и осликов.
Обрадованные крестьяне и азнауры, захлебывались в похвалах и благодарности мудрому Ирану, совершенно забывая, что такая же мудрость Ирана еще совсем недавно была распространена преимущественно на княжеские товары. По всем духанам, площадям и домам только и говорили о доброте шаха Аббаса, который «всегда простой народ больше любит». Уверяли друг друга в необходимости быть в крепкой дружбе с Ираном, передавали слухи о замечательной жизни простого народа в иранских рабатах, о больших землях во владениях шаха и о больших путях, по которым свободно можно возить товары на верблюдах и по воде.
