Всадник качнулся, протер глаза пыльной рукой и приподнялся на стременах.
Перед ним раскинулись четыре квадрата роскошного сада Чахар-Багх, разделенного искусственными каналами, через подземные трубы наполняемые водой Заендеруда. Сквозь ажурные ворота просвечивали мраморные фонтаны с взлетающими струями, искусственные скалы, сбрасывающие с отвесных крутизн жемчужные водопады к закованному в базальт пруду, где каменный грифон, сверкая нефритовыми глазами, выбрасывал из оскаленной пасти вспененные струи.
Тысячи чинар разделяли сад на аллеи, прохладные террасы, лабиринты — «увеселительные ходы», переплетенные белыми, красными, желтыми, розовыми и черными розами.
Разбросанные беседки сверкали золоченой резьбой листьев и цветов.
Чудесный миндаль, фисташки, стройные финиковые пальмы, пряный инжир, бархатные персики, абрикосы, жесткие гранаты, грецкие орехи, разросшиеся каштаны, колючие заросли ягод и обилие плодовых деревьев отягощали дышащий свежестью сад.
Полуденная истома притягивала к Чахар-Багх пёстрые толпы. У ворот под зоркими взглядами шахских садовников исфаханцы опускали в зияющую пропасть кованых сундуков по четыре шая за плоды, которые они могли есть до изнеможения в пределах Чахар-Багх, но за дерзкое желание унести хотя бы одну фисташку смельчаки тут же подвергались палочным ударам.
Всадник еще раз оглянулся на пышный Чахар-Багх. Он вспомнил торжественный въезд в Исфахан юного шаха Аббаса, сменившего наместничество Хорасана на трон Сефевидов. Блестящий караван под рокот труб и барабанов приближался к городским воротам. Внезапно черный скакун шаха споткнулся. Шах недоуменно оглядел унылый пустырь и повелел, на зависть чужеземным гостям, разбить у въезда в Исфахан сад новой столицы.
Мгновенно из разных провинций потянулись редкие деревья, камни, мрамор, и сочная почва щедро раскинула зеленые завесы.
Пронеслось пятнадцать бурных лет, и благоухающий Чахар-Багх восхищает теперь взор путника.
У городской стены всадник остановился, вынул из золоченых ножен саблю. В сверкающем лезвии отразились узкие глаза, шафрановое лицо и тонкие пальцы, приглаживающие волнистую черную бороду.
На повелительный окрик поспешно открылись ворота, и стража подобострастно приветствовала могущественного хана Али-Баиндура…
В Накара-ханэ флейтисты, барабанщики и трубачи играли встречу. Косые лучи солнца осторожно сползали по высокой стене с рельефными изображениями львов, иллюминованных и составленных из глазированных изразцов.
На арабском коне, отливающем золотом, шах Аббас въезжал в резные ворота Давлет-ханэ.
Невысокий, но каждым движением подчеркивающий свою беспредельную власть, шах казался выше сирийских мамлюков, великанов в полосатых тюрбанах, с мечами, и величественной свиты персидской знати.
Бросив поводья дежурным ханским сыновьям, шах медленно поднялся по белой лестнице, устланной коврами, мимо вздыбленных бронзовых грифонов и упавших ниц безмолвных рабов.
Перед ним открылся передний зал. Решетчатые окна, обхватывая кольцами стены, разливали ослепительный лазурный свет. Бледно-зеленый купол сверкал золоченой лепкой причудливых цветов и фантастических листьев. На стенах бирюзовые, голубые, оранжевые, лилово-желтые краски, оттеняясь серебром и золотом, оживляли древнеперсидские легенды и быль об основателе персидской монархии Кире, покорителе западной Азии и восточных стран Ирана.
На передней стене из хаоса веков выплывала Пасаргады, столица Кира, омываемая водами Пульвара.
Навстречу шаху Аббасу коричневые руки торопливо распахивали золоченые и черные двери…
У дверей круглой комнаты «Уши шаха» шах Аббас властно оборвал шествие…
Бирюзовое небо растянулось над Исфаханом.
Полуденный зной, казалось, еще больше раскалял спор Фергат-хана и Азис-Хосров-хана с послами Бориса Годунова — наместником шацким, князем Александром Засекиным, дворянином Темир Васильевичем Засецким и дьяком Иваном Шараповым. Стоявшие чинно толмачи усердно переводили дипломатический разговор.
Князь Засекин, выпятив могучую грудь и сдвинув брови, смотрел в упор на непроницаемых ханов, и его слова падали отрубленными кусками льда:
— То где слыхано, что послам великого государя посольство на Потешном дворе править, а шах на коне сидит?..
Фергат-хан, разглаживая крашенные хной усы, покачивал головой в такт возмущенной речи Засекина и, не глядя на толмачей, медленно отвечал:
— Выслушай благосклонно, глубокочтимый князь: у «орла» в каменном гнезде свой закон, у «льва Ирана» в его благословенном аллахом царстве свой закон. Если «орел» посылает к непобедимому «льву» послов, то, клянусь Кербелой, все желания «льва» должны им казаться исцеляющим солнцем. И шах-ин-шах удостоит вас посольской беседой на майдане, ибо как раз теперь съехались турецкие, бухарские и других стран купцы, а они сочтут себя невеждами, если не разгласят по всем странам о дружбе великого шах-ин-шаха и мудрого из мудрых царя Русии.
Князь Засекин тяжело опустил на колено мясистую руку с драгоценным царским перстнем на среднем пальце:
— Нам, послам своим, великий государь наш царь Борис Федорович приказывал говорить его Абас-шахову величеству, чтобы против недругов государя нашего и шаховых быть заодин. На этом стояти мы готовы, а только вашим небрежением нам бы, послам великого государя, бесчестия не было. А говорили нам ближние люди, что пришли к шаху ишпанского короля послы, Филипп Дрейф с товарищами, а с ними четыресто человек, о миру и о ссылке, и стояти бы им на турского за-один, и шах дей велел турского и ишпанского короля послом быти у себя вместе, и как дей съехались, и тут дей была у них брань великая, и битца хотели; а задор дей был ишпанского короля послов. И я к шахову величеству на посольство идти готов; только не на Потешном дворе и на майдане, а на шахове дворе, и в то бы время у шаха недругов государя нашего и шаховых, турских и бухарских послов и купцов не было…
Ханы, слушая перевод, едва сдерживали улыбки, радуясь, что пренебрежение шаха к послам больших держав — Испании и Турции достигло слуха русийских послов. Они незаметно обменялись веселыми взглядами, но Фергат-хан почтительно ответил:
— Не тревожься, благородный князь, наш справедливый повелитель Ирана устроил приятную встречу послам заносчивых государств, ибо желание великого шах-ин-шаха быть в дружбе и любви только со своим величественным братом — русийским царем.
Дворянин Темир Васильевич, прославленный кулачными боями в Замоскворечье, по привычке не мог держать руки в спокойном состоянии и, сжимая и разжимая в огромном кулаке серебряный аббаси, задорно произнес:
