Відлітають довгим шнуром журавлі в вирій…
Эту песню уже хорошо знали на Печерске. И когда вырывалась она из ущелья под Черепановой горой, все другие песни сразу же затихали по всем печерским садам, по склонам и холмам от Кловской до Косого капонира. Люди слушали печальную мелодию, трагические слова и вместе с поющими задумывались над своей горькой судьбой.
В последние месяцы уже много галичан было выпущено из–за колючей проволоки на свободу. При Центральной раде, при генеральном секретариате по военным делам Симона Петлюры чотарь Мельник организовал даже целый военный отряд из пленных галичан: «Курень украинских сечевых стрельцов» — гвардию национального освобождения Украины. Но в этот «Курень сечевых стрельцов» привозили пленных галичан с приволжских и сибирских лагерей, а из киевских бараков на Собачьей тропе не брали. Пленные галичане из киевского лагеря были признаны элементом ненадежным для дела национального освобождения: на работе они сталкивались с местными, киевскими, рабочими и, кто его знает, возможно, нахватались уже крамольных революционных идей. Пленные галичане в лагере на Собачьей тропе так и оставались каторжниками в бараках за колючей проволокой — чужаками на родной, но не своей земле.
Чуєш, кру–кру–кру, в чужині умру…
Данила, а за ним и остальные хлопцы тоже подтянули — не горланя, а тихо и печально:
…заки море перелечу, крилонька зітpy…
6
В ту ночь Киевский железнодорожный узел работал с большой нагрузкой — в районе станции Киев–первый и Поста Волынского.
На станцию Киев–первый сразу же после полуночи один за другим прибыло несколько маршрутов, и разгрузка длилась до самого восхода солнца. Выгружались прожекторы с динамо–машинами, большие бухты колючей проволоки, ящики со снарядами к скорострельным пушечкам системы «Гочкис» и цинковые коробки с пулеметными лентами. Под утро прибыл и эшелон с людьми. Личный состав немедленно выстроился, перестроился в маршевый строй и тронулся по Бульонной и Васильковской, потом через центр города — в Бендеровские казармы. Солдаты были с оружием, и у каждого на левом рукаве серебряный череп над двумя скрещенными костями. Еще один «ударный батальон смерти» вошел, таким образом, в состав гарнизона города Киева.
На Посту Волынском разгружалось сразу два эшелона. И теплушки в них были «сорок человек — восемь лошадей». Коней по помостам выводили прямо на линию и сразу же седлали. Потом, выстроившись здесь же, на железнодорожном полотне, конники трогались через Караваевские дачи, по Брест–Литовскому шоссе, через центр города — на Подол. Это был семнадцатый донской казачий полк. И это был уже двенадцатый полк донцов на территории тыла Юго–Западного и Румынского фронтов.
Под утро аппарат прямой телеграфной связи со ставкой — у аппарата неотступно сидел старший офицер для особо важных поручений штабс–капитан Боголепов–Южин — принял сообщение: с разных пунктов тысячекилометровой линии фронта в направлении на Киев готовятся к отправке еще семнадцать воинских эшелонов разных родов войск.
Штабс–капитан Боголепов–Южин по приказу начальника тыла округа генерала Квецинского передал в ставку, чтобы ни в коем случае не высылали технические, зараженные большевистскими настроениями, части, а также части украинизированные; нужны только «ударники», юнкера, георгиевцы, конница. В ответ сообщили: готовьте место под постой пятнадцати — двадцати тысяч человек.
Комиссар фронта, меньшевик Иорданский, по приказу комиссара ставки эсера Савинкова стягивал верные Временному правительству войска в центр тыла фронта, в решающий узел коммуникаций между Юго–Западным и Румынским фронтами и столицей Петроградом: штаокр — Киев должен быть наготове.
Товарные станции Киевского железнодорожного узла работали сейчас с полной нагрузкой, но на вокзале Киев–пассажирский, наоборот, царила тишина, будто в момент забастовки: пассажирские поезда не прибывали и не отправлялись, их задерживали где–то под Нежином — с севера и под Фастовом — с юга.
7
Владимир Кириллович Винниченко сидел в зале первого класса, прихлебывал холодный чай с вонючим монпансье и проклинал все на свете: нарушение графика пассажирских поездов, Временное правительство и позднее ночное время, когда небезопасно возвращаться по темным улицам домой, чтобы поспать хотя бы два–три часа. Проклинал даже самое Центральную раду.
Причин для нервозного состояния у Владимира Кирилловича было достаточно.
Во–первых, поезда опаздывают сюда, — следовательно, опоздают они и в Петроград, а быть в Петрограде генеральный секретариат обязал Винниченко на позднее, чем послезавтра утром. Необходимо было все–таки вырвать из горла Сашки Керенского согласие на удовлетворение всех требований Центральной рады — момент был самый подходящий: большевики приперли Временное правительство к стенке, и без поддержки Центральной рады на Украине дело его, конечно, будет… табак. Как же не использовать такой удобный момент?..
Во–вторых, Винниченко уже осточертела вся эта морока с большевиками: то они входят в Центральную раду — в целях борьбы за национальное освобождение; то они не входят в Центральную раду — ввиду несогласия рады на осуществление идей социального освобождения; то они снова входят — чтобы поддержать демократический элемент в Центральной раде и сорвать ее антидемократические тенденции.
Так с кем же все–таки идти на сговор? Против Сашки Керенского — с большевиками или с Сашкой Керенским — против большевиков?
Владимир Кириллович со зла потер щеку и ощутил под ладонью густую, колючую щетину. Фу–ты, черт возьми, не успел побриться! За этими государственными делами некогда и за собой следить! Ихтиозавром скоро станешь!
Этого Владимир Кириллович не любил: он всегда чувствовал себя европейцем, джентльменом, денди.
Винниченко отправился разыскивать парикмахерскую. До отправления поезда оставалось еще часа полтора — хватит времени и побриться, и бородку поправить: французская бородка «ан сиркль» была предметом особой гордости Владимира Кирилловича, бонвивана, мужчины в «соку», кавалера «с изюминкой».
Парикмахерскую он отыскал — вход в нее был тут же, из зала первого класса, но пришлось eщe раз выругаться: ночью парикмахерская была закрыта. Хорошенько обругав новые революционные порядки, страхкассу и профсоюзы с их правилами охраны труда, Винниченко уже хотел было отправиться назад в буфет, допивать вонючий чай с монпансье, как вдруг его внимание привлекла дверь рядом с входом в парикмахерскую. Над дверью вверху была большая вывеска — «Просвита»; ниже на двери надпись: «Открыта днем и ночью».
