– Но почему?
– Потому что ты слывешь самой красивой белой пленницей Средиземноморья.
– Ах, как бы мне хотелось стать уродиной, – ломая руки, вскричала Анжелика, – увечной, противной, невзрачной…
– Ну да, как я, – мягко заметила старая уроженка Прованса. – Когда меня взяли в плен, при мне были только мои восемнадцать и большая грудь. Да я еще немного прихрамывала. Тот, кто меня купил, был добрым ремесленником, горшечником. Он пробедствовал всю жизнь, так и не скопив денег на вторую наложницу. Я гнула спину, как ишак, но не жалею. Мы, христианки, не любим делить мужчину ни с кем.
Анжелика провела рукой по горящему лбу.
– Не понимаю. Как они могли заманить нас в ловушку?
– Я слыхала, что Меццо-Морте подослал к тебе на Мальту своего любимого советника Омара-Аббаса, и тот уговорил тебя отправиться туда, где они поджидали…
Анжелика тряхнула головой: прозрение устрашало ее.
– Нет, нет… Я никого не принимала… Только бывший слуга, Мохаммед Раки…
– Так это и был Омар-Аббас.
– Нет, это невозможно!
– Человек, пришедший к тебе, был бербером с маленькой бесцветной бородкой?..
Анжелика была не в силах произнести ни слова.
– …Послушай, – продолжала старуха, – мне пришла в голову одна мысль. Только что я видела Омара-Аббаса во внутреннем дворе рынка. Он беседовал с уликом Сали Хасана. Пойду посмотрю, там ли он, и тогда укажу его тебе.
Она вскоре вернулась с большой накидкой в руках.
– Закутайся в нее. Спрячь лицо. Оставь только глаза.
Она провела ее по крытой галерее, обрамлявшей верхние постройки. Оттуда они заглянули на квадратный двор невольничьего рынка.
Торги уже начались. Новых рабов раздели догола. Их сбившиеся в кучу бледные волосатые тела европейцев резко выделялись на фоне широких белых плащей, оранжевых, бледно-розовых или цвета нильской воды кафтанов, кремовых тюрбанов с плотно впаянными в них лицами мавров, похожими на бронзовые медали, просторных, тыквообразных муслиновых чалм, возвышавшихся над пряничными лицами турок. С правой стороны на роскошных подушках восседали бывшие корсары, мавры и белые – вероотступники, нажившиеся во времена прошлых походов и теперь наслаждающиеся благами своих имений, постоянно пополняемых новыми пленницами гаремов и загородных резиденций, где сотни рабов ухаживали за олеандрами и сажали оливковые и апельсиновые деревья.
В окружении негритят с опахалами на длинных тонких рукоятках сидел один из фаворитов паши, улик, его поверенный в делах. Он, богатые купцы и офицеры «Таиффы» были подлинными хозяевами невольничьего рынка.
– Посмотри, – произнесла старуха Мирей, – вон там, рядом с уликом; тот, который говорит.
Анжелика нагнулась и узнала Мохаммеда Раки.
– Это он.
– Ну да, это он, Омар-Аббас, советник Меццо-Морте.
– Не может быть, – шептала в отчаянии Анжелика. – Ведь он мне показал топаз и письмо…
Весь день она пыталась понять, как это все могло случиться. Ведь не советовал ей Савари доверяться посланцу-берберу! А где Савари? Почему она не догадалась поискать его среди жалкой толпы выставленных на продажу пленников? Она только помнила, что нигде не было видно обоих мальтийских рыцарей.
Постепенно шум невольничьего рынка стих. Покупатели разошлись по домам, уводя купленных рабов. Быть может, уже в эту минуту голландский банкир впрягался в колодезную норию во дворе какого-нибудь феллаха?..
Тьма опускалась на Алжир белостенный. В молчании исламской ночи лишь один островок казался раскаленным углем и полнился гомоном и криками. Фатима-Мирей, лежавшая на циновке около дивана, на котором Анжелика пыталась забыться сном, подняла голову и сказала:
– Это «Каторжная таверна».
Чтобы убаюкать пленницу, она пустилась в повествование об этом притоне, единственном в Алжире, где вино и водка лились рекой. Рабы приносят туда то, что смогли наскрести, оторвав от скудного пайка. Больные и раненые плетутся туда же за помощью и лечением. А под утро, когда масляные светильники начинают дымиться и потрескивать, там можно услышать самые прекрасные истории, какие случаются под луной. Датчане и моряки из Гамбурга рассказывают о ловле гренландских китов и о том, как в Исландии восходит солнце после шести месяцев ночи; голландцы повествуют об Ост-Индии, Японии и Китае; испанцы грезят о прелестях Мексики и перуанских кладах, а французы описывают Новую Землю, Канаду и Виргинию. Ведь почти все невольники – люди моря.
Глава 3
На следующий день Анжелику вновь привели к причальному молу. Ее там ожидал раис-баши Али-Хаджи в окружении сонма мальчиков в простых набедренных повязках из желтого шелка, завязанных узлом, из которого торчал нож. На голове у каждого был того же цвета тюрбан. Большинство из них были маврами или неграми, некоторые смуглой кожей были обязаны только солнцу, а у одного на лице цвета печеного хлеба блестели голубые глаза северянина.
Они разглядывали пленницу с презрением, яростью или холодной ненавистью. Ей почудилось, что ее окружают львята, или, вернее, молодые свирепые тигры. Рядом с ними арабский корсар казался любезным и симпатичным.
У мола покачивался каик. Десять скованных галерников, белокурых и рыжих, явно русских, сидели на веслах под взглядом надсмотрщика с большой плетью и бесстрастно ждали, скрестив могучие мускулистые руки. Один из мальчиков, перевернувшись в воздухе, прыгнул на корму и встал у руля. Анжелика спустилась в каик под дерзкими взглядами детей с ножами у пояса, облепивших борта, словно бакланы.
Куда они направлялись? Явно не к пристани. Каик плыл в сторону открытого моря, затем обогнул мол и на всех веслах полетел прочь от города к высокому гористому мысу. Оттуда слышались глухие выстрелы мушкетов, которым вторили гнусавые хлопки пистолетов.
– Куда мы плывем? – спросила она.
Никто не ответил. Один из юношей плюнул в ее сторону, не попав, и нагло усмехнулся, когда раис с гневом окоротил его. Эти негодяи, казалось, не страшились ни Бога, ни черта. На воде вспыхнули брызги от ружейных пуль. Анжелика нервно окинула взглядом всех, кто был рядом. Раис-баши не дрогнул, а заметив тревожный вопрос в глазах пленницы, сладчайше улыбнулся и быстрым взмахом руки как бы пригласил ее насладиться изысканным зрелищем.
За отрогом мыса показалась двухмачтовая фелука, на борту которой стояли вооруженные саблями и ружьями бородатые христиане, а к ней плыл рой молодых пловцов в желтых тюрбанах, которые бросались в воду с отдаленных барок, пытаясь взять судно штурмом. Они подныривали под корабль, отыскивая незащищенные места, карабкались на борт, как обезьяны, резали канаты, нападали на своих противников, увертываясь от ударов саблями (христиане били плашмя), и с голыми руками бросались врукопашную.
