– И они нашли?
Аделина отвела взгляд и выдохнула. Дым в неподвижном воздухе вышел ровной длинной струей.
– Пока нет, Лотти. Пока нет… Хотя я не думаю, что это случится в этой жизни.
Какое-то время они помолчали, слушая ленивое гудение пчел, разговоры за другими столиками, далекий звон церковного колокола. Аделина налила Лотти бокал разбавленного водой вина, и Лотти потягивала его, стараясь не выдать смущения.
– Я все же не пойму… Почему Френсис нарисовала вас в виде той греческой женщины?
– Лаодамии? Она обвиняла меня в том, что я будто бы цепляюсь за что-то ненастоящее – за образ любви. Она знала, что я предпочту спокойную жизнь в браке с Джулианом, чем рискну снова полюбить. Каждый раз, видя Джулиана, она расстраивалась. Говорила, будто он ей напоминает о том, что я лгу сама себе. – Аделина повернула лицо к Лотти. Глаза ее были мокрыми от слез, но она улыбалась. – Френсис такая… Она полагает, я убила свою способность любить, для меня безопаснее быть с Джулианом, любить то, чего не существует. Она думает, что раз любит меня так сильно, то может вернуть меня обратно к жизни, что одной силой воли она способна заставить меня полюбить ее тоже. И знаешь, Лотти, я ведь люблю Френсис. Я люблю ее больше, чем любую другую женщину. Больше, чем кого-либо… Кроме него… Однажды, когда мне было особенно плохо, я позволила… она была такая милая… но… ей было мало. Она не такая, как Джулиан. Она не способна жить полулюбовью. В искусстве, в жизни она требует честности. А я никогда не полюблю никого, будь то мужчина или женщина, как любила Константина…
«Вы уверены, что не любите ее?» – хотела спросить Лотти, которая помнила многочисленные письма Аделины, нехарактерное для нее отчаяние из-за отсутствия Френсис.
Но Аделина продолжила:
– Вот почему я сразу поняла, Лотти. – Аделина протянула руку и крепко пожала ее запястье. Несмотря на жару, Лотти невольно вздрогнула, как от холода. – Когда увидела тебя и Гая вместе, я поняла. – Она впилась взглядом в Лотти. – Я увидела себя и Константина.
* * *
Дорогой Джо,
извини, если письмо окажется коротким, но я очень устала, да и времени писать нет. Вчера у меня родился ребенок, очень красивая крошечная девочка. Такую прелесть даже трудно себе представить. Я постараюсь ее сфотографировать и прислать снимок, если тебе интересно. Может, попозже, когда ты перестанешь из-за меня переживать.
Жаль, конечно, что ты узнал о моем положении от Вирджинии. Я сама хотела тебе обо всем рассказать, честно, но это оказалось слишком сложно. Кстати, что бы эта злобная корова ни говорила, ребенок не от доктора Холдена. Прошу, Джо, поверь. И сделай так, чтобы остальные тоже об этом узнали. Мне все равно, что ты скажешь.
Скоро напишу тебе.
Лотти * * *
Ночь для рождения ребенка была не самая подходящая. Хотя, как позже думала Лотти, вряд ли для нее вообще нашлась бы подходящая ночь. Она даже не подозревала, что способна выносить такую адскую боль. Ей казалось, что эта боль ее развратила, как будто была непорочная Лотти и Лотти, познавшая нечто столь ужасное, что ее разрывало на части, калечило на всю оставшуюся жизнь.
Вечер, однако, она начинала почти спокойной, лишь слегка раздраженной, как ласково выразилась Аделина. Ей надоела собственная неуклюжесть, жара, отсутствие сил и то, что она больше не могла надеть ни одну вещь, кроме экстравагантных просторных халатов Аделины и рубашек, забытых Джорджем. Аделина, наоборот, предыдущие три дня провела в хорошем настроении. Она послала Джорджа на поиски Френсис. Поручила не просто передать письмо, а привезти ее во Францию. Аделина верила, что нашла способ вернуть Френсис, заставить ее почувствовать себя любимой, не предавая при этом собственную вечную любовь к Константину. «Но тебе придется разговаривать со мной, – писала Аделина. – Можешь уйти навсегда, если по-прежнему считаешь, что мне нечего тебе сказать, но тебе придется разговаривать со мной».
– Джордж не примет «нет» в качестве ответа! – воскликнула она, довольная своим решением. – Он может быть очень настойчив.
Лотти, вспомнив Селию, кисло пробурчала:
– Знаю.
Джордж не желал возвращаться в Англию. Он хотел остаться на День Бастилии. Но, не в силах отказать Аделине, решил, что хотя бы оставит вместо себя на праздники замену. Несколько минут он рассматривал кандидатуру Лотти, затем, видимо, передумал, увидев ее высунутый язык, и обратился к Си, поэту, чтобы тот сделал фотографии для него новой цейсовской камерой. («Круто», – согласился Си.)
– Игра стоит свеч, – сказала Аделина, целуя на прощание Джорджа.
Лотти слегка удивилась, заметив, что это был поцелуй в губы.
Семьдесят два часа спустя Лотти думала, что уже никогда и ничему не удивится в своей жизни.
Она лежала в кровати, почти не ощущая жары. Вокруг летали комары, привлеченные запахом крови. Боль все еще тихо напоминала о себе, но она не сводила глаз с крошечного безупречного личика перед собой. Дочка как будто спала, – во всяком случае, глазки были закрыты, но ротик шептал в ночи маленькие секреты.
Впервые в жизни Лотти испытывала подобное: неуемную радость, пришедшую после неописуемой боли, и неверие, что она, простая девушка, Лотти Свифт, которая даже больше уже не существовала, смогла создать нечто столь совершенное, столь прекрасное. У нее появилась причина жить – самая весомая из всех, что можно только вообразить.
Она похожа на Гая.
Она похожа на Гая.
Лотти наклонила голову к дочке и заговорила очень тихо, чтобы только она одна услышала:
– Я стану всем для тебя. Ты ни о чем не будешь жалеть. И у тебя будет все. Обещаю, я сделаю все, чтобы ты не знала нужды.
– У нее кожа цвета камелий, – сказала Аделина, и на глаза ее навернулись слезы.
И Лотти, которой никогда не нравились все эти Джейн, Мэри и любые другие имена из журналов Аделины, дала имя своей дочери.
Аделина не ушла спать. Вскоре после полуночи дом покинула мадам Миго, утром должен был приехать Джордж – возможно, с Френсис. Все равно отдохнуть не удастся. Они просидели вместе ту первую долгую ночь: Лотти, удивленная и радостная, Аделина, тихо дремавшая в кресле рядом. Время от времени она просыпалась и гладила невероятно мягкую головку ребенка или руку Лотти, как будто поздравляя.
На рассвете Аделина с трудом подняла из кресла затекшее тело и объявила, что приготовит чай. Лотти, все так же державшая ребенка на руках и давно хотевшая горячего сладкого чая, обрадовалась: стоило пошевелиться, как ее тут же пронзала боль, начиналось кровотечение, спазмы напоминали об ужасных часах, проведенных в муках. С затуманенным взором, но счастливая, несмотря ни на что, она подумала, что хорошо бы никогда не покидать постель.
