Траур длился четыре недели без одного дня. Однажды утром Лотти проснулась и застала Аделину на кухне за разбиванием яиц в миску. О паспорте она не обмолвилась ни словом: иногда людей, как спящих собак, лучше не трогать.
– Я еду в Россию, – сказала Аделина, не поднимая глаз.
– Вот как? – откликнулась Лотти. Ей хотелось спросить: «А как же я?» Но вслух она произнесла: – А как же атомная бомба?
* * *
Дорогой Джо,
прости, но домой я не вернусь. Во всяком случае, в Мерхем. Все это немного сложно, но для меня будет лучше поехать в Лондон и попытаться найти работу. Как ты знаешь, живя у Аделины, я следила за домом. В Лондоне у нее есть друзья-художники, которые ищут кого-то вроде меня и против ребенка не возражают. Маленькая Камилла будет расти вместе с их детьми, что пойдет ей только на пользу. Что бы ты там ни говорил, нет причины, почему мне не следует самой зарабатывать себе на жизнь. Я дам тебе знать, когда устроюсь, и тогда ты сможешь приехать навестить нас.
Спасибо за вещички для девочки. Передай благодарность миссис Ансти за то, что помогала тебе их выбрать. Я сейчас рисую портрет Камиллы, которая чудесно выглядит, особенно в чепчике.
Твоя…
* * *
За три дня до отъезда Лотти и Аделины явилась мадам Миго, чтобы в последний раз помучить Лотти: помесить ее живот и осмотреть все остальное. Лотти, переставшая считать себя хозяйкой собственного тела, после того как оно приютило другое человеческое существо, тем не менее с трудом терпела посягательства на него старухи, которая ощупывала и тыкала в него, как в кусок мяса на рынке. В прошлый свой приход с целью якобы проверить, как проходит кормление Камиллы, она без всякого предупреждения засунула руку под свободную блузку Лотти, завладела грудью и, двумя пальцами ухватив за сосок, пустила струю молока, прежде чем Лотти успела воспротивиться. Видимо удовлетворенная, она пробормотала что-то Аделине и без всяких объяснений перешла к ребенку, чтобы проверить его вес.
На этот раз, однако, она лишь поверхностно ощупала живот Лотти и сразу умело подхватила Камиллу на руки. Какое-то время подержала, весело приговаривая что-то по-французски, осмотрела пупок, пальчики на ручках и ножках и ласково продолжала говорить, как никогда не говорила с Аделиной или Лотти.
– Мы уезжаем, – сказала Лотти, показывая открытку из Англии. – Я увожу ее домой.
Не обращая на нее внимания, мадам Миго заговорила тише и в конце концов умолкла.
Потом она подошла к окну и несколько минут рассматривала личико Камиллы. В комнату вошла Аделина с картой в руках, и повитуха гаркнула ей несколько слов. Погруженная в собственные мысли, Аделина не сразу поняла. Потом покачала головой.
– Что на этот раз? – раздраженно поинтересовалась Лотти, испугавшись, что опять допустила ошибку.
То пеленки не того цвета – не пеленки, а позор для деревни, то запеленает малышку так, что вызывает гомерический хохот у всех французов.
– Она хочет знать, не больна ли ты, – сказала Аделина и нахмурилась, пытаясь вслушаться в слова мадам Миго. – Друг Джулиана в посольстве говорит, что мне придется получать какую-то визу для поездки в Россию, но это почти невозможно без помощи дипломатов. Он считает, мне следует вернуться в Англию и уладить этот вопрос. Какая досада.
– Конечно, я не больна. Скажите ей, она бы тоже так выглядела, если бы ребенок не давал ей спать по ночам.
Аделина что-то ответила по-французски, затем, сделав паузу, снова покачала головой:
– Она хочет знать, есть ли у тебя сыпь.
Лотти собиралась ответить грубостью, но, увидев лицо француженки, примолкла.
– Non, non, – повторяла женщина, крутя рукой перед своим животом.
– Она имеет в виду, до того, как ты залетела. Она хочет знать, была ли у тебя сыпь, прежде чем ты… понесла… На ранней стадии беременности? – Аделина вопросительно взглянула на повитуху.
– Крапивница, что ли? – Лотти постаралась вспомнить. – У меня часто случалась крапивница. Я не очень хорошо переношу такую жару.
Но повитуху это не устроило. Она выпалила еще несколько вопросов на французском и посмотрела на Лотти.
Аделина повернулась:
– Ей нужно знать, болела ли ты. Была ли у тебя сыпь в начале беременности. Она думает… – Аделина что-то переспросила по-французски у старухи, и та кивнула в ответ. – Ей нужно знать, не переболела ли ты случайно краснухой.
– Не понимаю. – Лотти подавила неуемное желание взять дочь на руки и прижать к себе. – У меня была крапивница. Когда я только сюда приехала. Я считала, что это крапивница.
Впервые за все время лицо повитухи смягчилось.
– Votre bébé? – сказала она, жестикулируя. – Ses yeux… – Она помахала рукой перед лицом Камиллы, затем посмотрела на Лотти и снова помахала. Потом еще раз.
– О, Лотти, – сказала Аделина, поднеся руку ко рту. – Что мы теперь будем с тобой делать?
Лотти окаменела, чувствуя, как несезонный холод пробирает ее до костей. Ребенок спокойно лежал на руках у женщины, светлые волосики образовали мягкий нимб, ангельское личико было освещено солнцем.
Девочка ни разу не моргнула.
* * *
– Я вернулась в Мерхем, когда Камилле было десять недель от роду. Семья в Лондоне от меня отказалась, как только все узнала. Я написала Джо, а он, едва я сошла с поезда, предложил мне выйти за него замуж. – Лотти вздохнула, сложив руки на коленях. – Он всем рассказал, что ребенок от него. Был целый скандал. Родители Джо очень рассердились. Но он умел быть сильным, когда это требовалось. И сказал им, что они пожалеют, если заставят его выбирать между нами.
Вино давно закончилось. Дейзи сидела и ничего не замечала – ни позднего часа, ни того, что у нее затекли ноги.
– Думаю, его мать до конца жизни не простила мне это замужество, – продолжала Лотти, погрузившись в далекие воспоминания. – Во всяком случае, она точно не успокоилась из-за того, что я наградила ее драгоценного сыночка слепой дочерью. Я ненавидела ее за это. Я ненавидела ее за то, что она не любила Камиллу так, как я. Но теперь, став старой, я чуть лучше понимаю ее.
– Она пыталась его защитить.
– Да-да, именно так.
– Камилла все это знает?
Лотти замкнулась.
– Камилла знает, что Джо – ее отец. – В голосе Лотти прозвучал вызов. – Они всегда были очень близки. Она папина дочь.
Последовала короткая пауза.
– Что случилось с Аделиной? – прошептала Дейзи со страхом, опасаясь того, что может услышать. Слушая историю о самоубийстве Френсис, она не могла сдержать слезы, ей припомнились собственные темные дни сразу после ухода Даниеля.
