Читаем без скачивания Последний кайзер. Вильгельм Неистовый - Джайлз Макдоно

В Доорне Вильгельм вспомнил, что в феврале 1900 года Франция и Россия готовили нападение на занятую войной с бурами Великобританию, но он отказался присоединиться к ним и тем сорвал их планы. Трудно сказать что-либо определенное по поводу этого утверждения.

6 мая было отмечено совершеннолетие кронпринца. В ходе состоявшейся в замке церемонии он принес присягу на верность короне. Отец несколько раз поцеловал сына. Для участия в торжественном акте прибыл император Франц Иосиф, что дало кайзеру возможность обсудить с ним вопросы укрепления союзнических отношений. Россию представлял великий князь Константин. Состоялся обмен мнениями по вопросам обстановки на юге Африки, разговор коснулся и волнений в Китае.

Тогда же, в мае, Вильгельм стал мишенью острой критики. Он поддерживал «лекс Гейнце» (закон Гейнце), который в то время рассматривал рейхстаг. Готтхильф Гейнце не был автором законопроекта, как это может подумать читатель. Обычный сутенер, он стал одной из главных фигур в ходе судебного разбирательства по делу, связанному с проститутками, их покровителями и клиентами, а также с таинственным убийством. Процесс стал сенсацией для берлинцев. На фоне «дела Гейнце» и возник законопроект, предусматривавший официальное создание публичных домов, которые находились бы под наблюдением полиции. Цель — ликвидировать засилье сутенеров, влияние которых в уголовном мире приняло угрожающие масштабы. Идея была совсем неплохая, но, как часто бывает в таких случаях, вызвала резкие нападки. Решительно против выступила католическая церковь, усмотрев в законопроекте покушение на общественную мораль, не менее яростно на проект обрушились феминистки — новое и растущее политическое движение. В конечном счете законопроект был снят с обсуждения.

В обществе росло недовольство жесткой цензурой и судебными преследованиями по делам об «оскорблении величества». Керр сетовал на то, что Германия — это «неподходящее место для свободного человека», за каждым забором ему чудился полицейский.

14 июня закон о флоте был одобрен рейхстагом, и Вильгельм мог наконец вступить в гонку морских вооружений. Его аргументация звучала не слишком приятной музыкой для ушей англичан, но ей нельзя было отказать в убедительности. По мнению кайзера, европейские державы, особенно Англия, относятся к его стране как к малому ребенку, и он не желает более терпеть такого отношения. 3 июля кайзер в присутствии баварского принца Рупрехта выступил на церемонии спуска на воду броненосца «Виттельсбах». В своей речи он, в частности, отметил:

«Океан — это непременное условие величия Германии… Ни одно крупное решение мировой политики отныне не может быть принято без Германии, без участия и согласия германского кайзера. Германский народ тридцать лет назад ценою своей крови добился под руководством своих монархов решительной победы. Для чего? Для того, чтобы его потом оттеснили в сторону? Я с этим не согласен. Если это будет так, то Германия как мировая держава просто исчезнет с лица земли, но я этого не допущу! Мой долг и моя миссия заключаются в том, чтобы использовать любые методы, самые жесткие и неприятные, для достижения того, что мы считаем необходимым и важным. Убежден, что в этом я могу положиться на единую волю германских монархов и всего немецкого народа».

В мае прошли новые волнения в Китае, а 20 июня там был убит германский консул фон Кеттелер. 27 июля Вильгельм провожал в Китай карательный отряд и в порту произнес свою знаменитую «гуннскую речь». В ней он призвал солдат не давать пощады китайским бунтовщикам, заявив буквально следующее (согласно одной из версий; разные варианты речи обнаруживают определенные отличия друг от друга в построении фраз и выборе слов, впрочем не очень значительные):

«Покажите, что вы — христиане, готовые достойно принять вызов язычников! Да осенит честь и слава ваши знамена и ваше оружие! Дайте миру пример энергии и дисциплины! Пусть ваш меч поразит любого, кто попадет к вам в руки! Так же гунны при короле Аттиле тысячу лет заставили говорить о себе так, что их имя до сих пор внушает уважение; вы должны сделать так, чтобы слово „Германия“ запомнили в Китае на тысячу лет вперед, чтобы ни один китаец, какие бы там у него ни были глаза, не посмел косо посмотреть на христианина!»

Как писал в 1936 году англичанин Бенсон, один из биографов Вильгельма, «высказав это, новое воплощение короля Аттилы сошло с трибуны, и с этим напутствием его гунны отправились в Китай».

Перепуганный Бюлов основательно почистил предназначенный для опубликования текст, но по крайней мере одна газета сумела раздобыть неотредактированный экземпляр и напечатала речь кайзера во всей ее первозданной красе. Вильгельм, прочтя официальную версию своей речи на борту «Гогенцоллерна», отплывшего в очередную, несколько задержавшуюся в тот год «северную экспедицию», вроде бы остался недоволен произведенными в ней изменениями. «Вы выбросили все самые лучшие места…» — упрекнул он своего министра иностранных дел. Российский посол выразил озабоченность по поводу тона речи кайзера. Мобилизовав все свое дипломатическое искусство, Бюлов информировал Вильгельма о состоявшемся разговоре следующим образом: «Я со всей серьезностью ответил графу Остен-Сакену, что речь Вашего Величества во Вильгельмсхафене представляет собой полностью оправданное выражение Вашего Высочайшего негодования по поводу мерзкого и жестокого убийства официального представителя Вашего Величества…»

Баронесса фон Шпитцемберг выразила свою полную солидарность с кайзером. Она посчитала речь очень, очень хорошей. Всеобщее одобрение вызвало и назначение Вальдерзее главой международного миротворческого контингента. 14 августа «гунны» добрались до Пекина, а еще через несколько дней кайзер вновь выступил с воинственной речью, напомнив о «миссии, завещанной мне предками» и своей «твердой решимости» выполнить ее. Вскоре в Потсдам прибыл китайский принц Чунь с извинениями за своих подданных. Церемония прошла в Ракушечном зале Нового Дворца.

По возвращении из северного похода Вильгельм отправился на открытие очередного памятника — на сей раз Великому Курфюрсту в Билефельде. Бюлову был дан знак — готовиться занять высший государственный пост. В последний момент тот заколебался. В письме Эйленбургу от 23 августа он сообщал: «Я не из робкого десятка, но не могу не испытывать опасений перед лицом такого глубочайшего невежества и нежелания знать истинное положение дел, таких оторванных от реальности мыслей, эмоций, суждений, таких иллюзий…»

В сентябре Вильгельм предложил царю провести совместные маневры армий и флотов, рассчитывая использовать удобный случай для еще одной попытки расстроить франко-русский альянс. Николай при этом «мог бы пребывать на своей яхте, а я — на своей». Николай дал свое согласие. В личных отношениях двух императоров наступила некоторая разрядка. 23 сентября из своего охотничьего угодья в Роминтене Вильгельм писал Николаю, что он только что посетил литовский городок Виститтен — на российской территории — с гуманитарной миссией: там случился большой пожар, сгорело много домов, и надо было помочь погорельцам. По словам Вильгельма, «они там меня приняли за русского генерала, возможно за самого генерал-губернатора — я был в форме моего гренадерского санкт-петербургского полка!». Далее в письме он поделился своими горестями: «Я вчера ходил на охоту, но зря: появился волк и разогнал всех оленей… Попытаюсь добыть меха для моей драгунской формы…»

О Гогенлоэ все как будто забыли. Посылка войск в Китай, назначение Вальдерзее — обо всем он узнавал последним. 16 октября он подал прошение об отставке. Дорога для Бюлова была открыта.

ГЛАВА 11

БЮЛОВ

I

Вильгельм задним числом утверждал, что назначение Бюлова не было заранее решенным делом. Среди прочих возможных преемников Гогенлоэ всплывали имена его кузена Лангенбурга, а также Гатцфельдта. В ходе беседы кайзера с баварским посланником, графом Лерхенфельдом, последний высказал мнение, что новый канцлер не должен быть выходцем из Южной Германии. Именно тогда ему в голову и пришла мысль о Бернхарде фон Бюлове, писал Вильгельм. Новый канцлер был пруссаком, уроженцем Мекленбурга, правда, без налета присущей обитателям этого медвежьего уголка рейха провинциальности. Он был молод по сравнению со своими предшественниками, женат на итальянской аристократке. Эффектная дама училась музыке у самого Листа. Его отличал острый, хотя и несколько поверхностный, интеллект. Он любил пересыпать свою речь разными изречениями на латыни — в этом отношении с ним соревноваться мог, пожалуй, лишь сам кайзер. Назвать его типичным юнкером было невозможно.

Баронесса фон Шпитцемберг одобрила выбор кайзера. «Бюлов сделан не из железа, — писала она, — но это и к лучшему; иначе его быстро сомнут и сломают». Он, несомненно, обладал качествами государственного деятеля недюжинного масштаба. Не только из уст его приятеля Эйленбурга можно было впоследствии услышать, что, останься он в ближайшем окружении Вильгельма, и мировой войны не было бы. Бюлов сам охотно повторял эти слова, угрожая судебным преследованием в отношении любого, кто осмелился бы заявить, что его политика ничуть не отличалась от политики Бетман-Гольвега. Примерно то же утверждал и посол в Вашингтоне Бернсторф. Даже Вильгельм признавал, что в сохранении мира в условиях развязанной Тирпицем гонки морских вооружений была немалая заслуга Бюлова.