в отношении к бытию аналитик должен найти свой операционный уровень, и возможности, которые предлагает ему для этого тренинговый анализ, должны быть рассчитаны не только в соответствии с проблемой, предположительно уже решенной для аналитика, который его направляет.
Есть несчастья бытия, которые благоразумие школы и ложный стыд, обеспечивающий господство, не смеют вычеркнуть из жизни.
Еще предстоит сформулировать этику, которая интегрировала бы фрейдовские завоевания в области желания: этику, которая поставила бы на первый план вопрос о желании аналитика.
5. Если быть чувствительным к отголоскам предыдущих работ, то нельзя не поразиться спаду, особенно в этом порядке, в аналитических спекуляциях.
Поскольку они многое понимают, аналитики в целом считают, что понимание - это самоцель и что это может быть только "счастливый конец". Однако пример физических наук может показать им, что для достижения величайших успехов не обязательно знать, куда идти.
Чтобы думать, часто лучше не понимать, и можно галопом пронестись через километры понимания без малейшей мысли.
Так, собственно, и начали бихевиористы: они отказались от попытки понять. Но поскольку у них не было никакой другой мысли в отношении нашего конкретного предмета, которым является антифиз, они взяли курс на использование, не понимая этого, того, что мы понимаем: что, я полагаю, могло бы быть источником гордости для нас.
Образцом того, что мы способны произвести на деле посредством морали, служит понятие "забывчивости". Это фантазия навязчивого невротика, который сам себя неправильно понимает: в ней предлагается все для другого, моего ближнего, не признавая в ней тревоги, которую Другой (с большой буквы О) внушает тем, что он не является ближним.
6. Я не претендую на то, чтобы учить психоаналитиков тому, что такое мышление. Они знают. Но они не поняли этого сами. Они выучили свой урок у психологов. Мысль - это попытка действия, повторяют они, как послушные ученики. (То же самое можно сказать и о самом Фрейде, что не мешает ему быть дерзким мыслителем, чье действие завершается мыслью).
Мысль об аналитике - это действие, которое само себя отменяет. Это оставляет некоторую надежду на то, что, если заставить их думать об этом, снова взяться за это, они снова придут к этому.
7. Аналитик - это человек, с которым говорят, и с которым говорят свободно. Именно для этого он и существует. Что это значит?
Все, что можно сказать об ассоциации идей, - это просто психологическая упаковка. Индуцированные каламбуры далеки от реальности; более того, из-за их протокольности ничто не может быть менее свободным.
Субъект, которого приглашают выступить с аналитическим докладом, на самом деле не проявляет особой свободы в своих словах. Не то чтобы он был связан строгостью своих ассоциаций: несомненно, они его угнетают, но скорее они открывают ему свободную речь, полную речь, которая для него болезненна.
Нет ничего более страшного, чем сказать что-то, что может оказаться правдой. Ведь если бы это было так, то это стало бы полностью правдой, а Бог знает, что происходит, когда в чем-то, в силу самого факта того, что это правда, уже нельзя сомневаться.
Разве это метод, используемый в анализе, - продвижение к истине? Я уже слышу, как ученики ропщут, что я интеллектуализирую анализ: хотя я как раз и занимаюсь тем, что сохраняю его невысказанный аспект.
То, что оно находится за пределами дискурса, вмещаемого нашим слухом, я знаю лучше, чем кто-либо другой, если только я беру на себя труд слышать, а не аускультировать. Да, конечно, не так, как аускультация сопротивления, напряжения, бледности, адреналинового (sic) выброса, в котором должно быть заново сформировано более сильное (resic) эго: то, что я слушаю, приходит из слуха.
Слух не заставляет меня понимать. То, что я слышу, все же является дискурсом, пусть даже таким мало дискурсивным, как междометие. Ведь междометие относится к порядку языка, а не к экспрессивному крику. Оно- часть дискурса, не имеющая себе равных по синтаксическим эффектам в конкретном языке.
На то, что я слышу, мне больше нечего сказать, если я ничего не понимаю, а если я что-то понимаю, то наверняка ошибаюсь. Однако это не то, что помешало бы мне ответить. Это то, что происходит вне анализа в таком случае. Я молчу. Все согласны, что я разочаровываю говорящего, в первую очередь его, но и меня тоже. Почему?
Если я и расстраиваю его, то только потому, что он просит меня о чем-то. Ответить ему, на самом деле. Но он прекрасно знает, что это будут всего лишь слова. А их он может получить от кого угодно. И даже нет уверенности, что он будет мне благодарен, если это будут хорошие слова, не говоря уже о том, если это будут плохие слова. Он просит не об этих словах. Он просто просит меня... ...из самого факта, что он говорит: его требование интранзитивно, оно не несет в себе никакого объекта.
Конечно, его требование развертывается в поле неявного требования, того, ради чего он здесь: требования вылечить его, открыть его самому себе, ввести его в психоанализ, помочь ему получить квалификацию аналитика. Но, как он знает, это требование может подождать. Его нынешнее требование не имеет к этому никакого отношения, оно даже не является его собственным, поскольку, в конце концов, это я предложил поговорить с ним. (Здесь только подлежащее является переходным).
Короче говоря, мне удалось сделать то, что в сфере обычной коммерции хотелось бы делать с такой легкостью: с помощью предложения я создал спрос.
8. Но это, можно сказать, радикальное требование.
Миссис Макалпайн, несомненно, права, когда ищет движущую силу переноса только в аналитическом правиле. Но она ошибается, приписывая отсутствию любого объекта открытую дверь для инфантильной регрессии [24]. Это, казалось бы, должно стать препятствием, поскольку, как известно всем, и детским аналитикам более чем кому-либо, для поддержания отношений с детьми требуется множество маленьких объектов.
Через посредничество требования открывается все прошлое вплоть до раннего младенчества. Субъект никогда не делал ничего, кроме требования, он не мог выжить иначе, и мы просто следуем дальше.
Именно таким образом может происходить и проявляться аналитическая регрессия. Говорят, будто субъект решил стать ребенком. Это, несомненно, случается, и такое притворство - не очень хорошая примета. В любом случае оно отличается от того, что обычно наблюдается при регрессии. Ведь регрессия показывает не что иное, как возвращение к настоящему означающих, используемых в требованиях, для которых существует предписание.
9. Если еще раз вернуться к началу, то эта ситуация объясняет первичный перенос и любовь, которая иногда декларируется в нем.
Ведь если любовь
