Солнце начинало показываться на горизонте; предметы были еще полузакрыты тенями ночи, которые быстро уменьшались, придавая всему самый фантастический вид; величественный пейзаж, о котором мы старались дать читателю понятие, незаметно выходил из густого тумана, который скрывал его и делался реже на острых оконечностях скал и на высоких ветвях деревьев. Совершенная тишина царствовала в ущелье.
В верхних слоях воздуха, над ущельем, медленно кружились стаи огромных коршунов. По временам из чащи выбегала лань и, остановясь на вершине скалы, поднимала вверх свою умную голову, с беспокойством обнюхивала воздух и исчезала.
Если бы в эту минуту какой-нибудь человек нашел возможность парить около коршунов, он насладился бы странным и необыкновенно интересным зрелищем. Он понял бы с первого взгляда, что в этом обманчивом безмолвии, в этом мнимом уединении таилась страшная гроза.
Это уединенное место было наполнено людьми. Анти-нагюэль, как и сказал Черному Оленю, приехал в ущелье, не желая пропустить через него испанцев. Токи, как опытный вождь, расположился бивуаком около стены, несколько выше иссохшего ложа реки.
К вечеру явился и Черный Олень с полутора тысячью воинов. Антинагюэль расставил их на высотах по обеим сторонам дороги, так чтобы они были невидимы. Он ограничил их деятельность только тем, что приказал им бросать с высокого места, которое они занимали, каменья, на неприятеля; в особенности он запретил им сходить вниз и прибегать к холодному оружию.
Эти распоряжения заняли довольно мало времени. Было два часа утра, когда все воины были размещены. Антинагюэль, за которым шаг за шагом следовала Красавица, хотевшая все видеть лично, осмотрел посты, дал ясные и точные инструкции ульменам и вернулся к бивуаку, который составлял авангард засады.
– Что же мы будем делать теперь? – спросила донна Мария.
– Ждать, – отвечал Антинагюэль.
И, завернувшись в плащ, он растянулся на земле и закрыл глаза. Красавица, для которой построили из ветвей род хижины, удалилась в это убежище, чтобы отдохнуть несколько часов, что было для нее необходимо после утомлений этого дня.
Между тем, вот что происходило у испанцев. Они пустились в путь незадолго до восхода солнца, составляя отряд в пятьсот всадников. Посреди их шел обезоруженный Бустаменте. За ним наблюдали два копьеносца, которым было приказано прострелить ему голову при малейшем подозрительном движении. Генерал шел с лицом бледным, с нахмуренными бровями и с задумчивым видом.
Впереди этого отряда шел другой почти равной силы; его составляли по-видимому индейцы. Мы говорим по-видимому, потому что эти люди были чилийцы, но их ароканский костюм, их вооружение и даже убранство лошадей, все в их переодевании было так верно, что даже проницательный глаз индейца не мог бы не ошибиться на близком расстоянии. Этими мнимыми индейцами командовал Жоан, который шел впереди и осматривал пытливым взором высокую траву, чтобы удостовериться, не подсматривает ли за ними какой-нибудь шпион.
В двадцати пяти километрах от Вальдивии, на половине дороги от ущелья, второй отряд остановился, между тем как тот, который был под командой Жоана, продолжал двигаться вперед. Так как мнимые индейцы ехали крупной рысью, они скоро значительно обогнали второй отряд и совершенно исчезли в извилинах дороги.
Оказалось, что второй отряд только этого и ждал, потому что он тотчас опять двинулся вперед. Только он шел медленно и удваивал предосторожности.
Четыре всадника остались позади. Эти всадники, оживленно разговаривавшие между собой, были дон Та-део де Леон, дон Грегорио Перальта, Курумилла и граф Луи.
– Итак, – сказал дон Грегорио, – вы никого не хотите брать с собой?
– Никого; довольно нас двоих, – отвечал Курумилла, указывая на француза.
– Почему вы не берете меня? – спросил дон Тадео.
– Я не отказываюсь от этого, – возразил вождь, – и если сам не пригласил вас, то потому, что думал, что вы предпочитаете остаться с вашими солдатами.
– Я хочу как можно скорее увидеть мою дочь.
– Отправимся же, – вскричал Курумилла и, обратившись к дону Грегорио, прибавил: – Помните, вождь, что вы не должны входить в ущелье прежде чем на вершине горбатой горы засверкает огонь.
– Понимаю; теперь, прощайте и счастливого успеха.
– Счастливого успеха! – отвечал граф.
Четверо мужчин расстались, горячо пожимая руки друг другу. Дон Грегорио догнал солдат, между тем как дон Тадео и граф под предводительством Курумиллы начали взбираться на гору.
Они поднимались около часа по довольно крутой возвышенности, обрамленной глубокими пропастями; доехав до небольшой платформы, Курумилла остановился.
– Сойдите с лошадей, – сказал он, подавая пример. Спутники его повиновались.
– Теперь разнуздаем лошадей, – продолжал ульмен, – бедные животные не могут долго быть нам полезны. Я знаю неподалеку отсюда место, где они будут укрыты превосходно; мы возьмем их по возвращении, если только вернемся, – прибавил он с двусмысленной улыбкой.
– Разве вы имеете такое дурное мнение о нашем предприятии? – спросил Луи.
– Брат мой молод, – возразил ульмен, – кровь его очень горяча; Курумилла же стар и благоразумен.
– Благодарю, вождь, – заметил молодой человек веселым тоном, – невозможно более вежливым образом назвать своего друга сумасшедшим.
Разговаривая таким образом между собой, трое друзей продолжали подвигаться вперед, ведя своих лошадей; дорога представляла немало затруднений, потому что путники принуждены были идти по узкой тропинке; лошади их спотыкались на каждом шагу, фыркали и стригли ушами.
Наконец с величайшим трудом достигли они входа в устроенный самой природой грот, в который успели ввести благородных животных. Оставив им достаточное количество корма, друзья заложили вход в грот каменьями, между которыми оставили только небольшое отверстие для воздуха и света. Исполнив это, Курумилла обратился к своим товарищам и сказал:
– Пойдем!
Путники набросили ружья на плечи и мужественно отправились в путь. У грота проложенная тропинка оканчивалась, и потому они принуждены были карабкаться по скользкой покатости, цепляясь за корни и ветви деревьев или за траву.
Ходьба подобного рода была не только чрезвычайно утомительна, но еще и очень опасна. Малейшего неверного положения, дурно рассчитанного движения было достаточно, чтобы повергнуть путников в пропасть неизмеримой глубины, потому что они карабкались почти отвесно по утесистым склонам горы.
Курумилла однако ж всходил с легкостью, которая приводила его товарищей в восторг и которой они не могли не завидовать в глубине сердца. Тогда он оборачивался, чтобы ободрить их или помочь им. После часа с четвертью этого трудного восхождения, ульмен остановился.
