Закончить свое увлекательное повествование Антонио де Фариа не успел. В дверь постучали, и не как слуги, — осторожно, тихо, словно с придыханием, — а сильно и дробно, будто ударили в бубен-тулумбас.
— Входи, Митка! — откликнулся де Фариа, недовольно поморщился — слишком много московит воли себе взял.
А то, что это стучал именно он, бывший пират мог побиться об заклад.
Он угадал — на пороге встал Митька Бобер, как всегда, запыхавшийся от быстрой ходьбы, с круглым румяным лицом в веснушках, уже успевшим загореть под весенним солнцем. На испанской службе он изрядно откормился, приоделся и даже раздался в плечах, поэтому трудно было узнать в нем недавнего корчемного забулдыгу в рваной одежонке. Поклонившись по русскому обычаю, — едва не достав рукой пола — он сказал:
— Желаю всем здравствовать!
— Садись, Митка, рассказывай! — нетерпеливо молвил Фернан Пинто. — Как там наши дела?
Привычка московитов бить земные поклоны была испанцам в диковинку. Иногда для большего подобострастия или показывая, как они умеет ценить оказанную милость, русские касались земли даже не одной, а обеими руками. Если же боярин оказывал милость или покровительство какому-нибудь дворянину более низкого звания, то последний становился на колени и с силой бил челом оземь. Поэтому у многих московитов на голове имелись мозоли.
— Брать можно вашего Степана, аки медведя в берлоге, — весело ответил Бобер.
— Нашел?! — в один голос воскликнули идальго.
— А то как же… — Митька, даже сидя, ухитрился гордо подбочениться. — Мы такие… Отыскал я евойную крепостцу. Трудное дело было, скажу вам откровенно… — Он жадно посмотрел на сулею зеленого стекла, которая стояла на полке.
— Где она? — быстро спросил де Фариа, прервав намечавшееся выступление Митьки, в котором хотел расписать свои тяжкие труды и все невзгоды, которые он преодолел с риском для жизни, а значит, заслужил денежного поощрения и чарку-другую хлебного вина.
Вино он получил немедля, но с деньгами прижимистый Антонио де Фарио расставаться не спешил. Митька выпил, неодобрительно крякнул, — понял, что ему ничего не светит на добрую гульбу в корчме, — и доложил:
— Забралси ён в самую што ни есть глухомань, в леса… — Митька ловко уклонился от точного ответа на вопрос бывшего пирата, утопив его в словесах. — Там такую фортецию отгрохал! У-у… Ее и царские пушки не разобьют. Стража, конешно, при деле — на стенах, все чин по чину, денно и нощно, ворота на засове, вокруг крепостцы ров с водой… Я бы туда не полез. Голову свернут, как кочету.
— Поживем — увидим, — ответил Фернан Пинто. — Твои люди на месте?
— Ну да. Сидят в засаде, высматривают. Ждут подкрепления.
— Завтра поведешь нас к этой крепости! — решительно сказал Пинто; он понял, что Митька не горит большим желанием указать, где находится логово тайных тамплиеров; на то у московита были свои причины, и фидалго мысленно согласился, что они вполне разумны. — Нам еще нужно придумать убедительный предлог для того, чтобы убраться на некоторое время из Москвы. Иначе приставят к нам подьячего Афанасия, пиши пропало.
— А чего ж не повести — поведу. Тока кады уговор наш сполните… — Митька широко улыбнулся, будто сказал что-то веселое.
Антонио де Фариа нахмурился и ответил:
— Тебе же сказано — как только разберемся с этим Степаном Демулиным, так все и получишь!
— Оно, конешно, мы не шибко грамотные, ваша светлость, но жизню знаем, — ответил Бобер, улыбаясь по-прежнему, но глаза его стали хищными, как у рыси. — А в ённой местов-то на усех не хватаеть. Многия крайними оказываются. Вот мне и не хоцца задних пасти и ждать колачей с небес до Страшного суда. Был уговор найти ентого Степку и крепостцу? Был. Я ево сыскал? А то как же. И место, где ён схоронился, знаю. А таперича получается, што надыть ишшо и крепостцу енту взять приступом. Не много ли?
Они разговаривали по-русски. Так решили испанцы, которым нужно было практиковаться в русском языке. Даже Антонио де Фариа не только понимал речь московитов, но уже начал объясняться с ними более-менее сносно.
— Возьмем — обижен не будешь! — Де Фариа даже покраснел от гнева — холоп, как посмел дерзить дворянину?!
— Дак мы тожа не лаптем щи хлебаем, ваша светлость, маненько кой в чем маракуем…
Митька Бобер вдруг сделался очень серьезным. Преображение разбитного недалекого малого, болтуна и любителя выпить в опасную личность свершилось на глазах. Митька смотрел на испанцев как бы свысока, словно игрался с ними, как кот с мышью. Антонио де Фариа очень хорошо был известен такой пустой и беспощадный взгляд. Именно такими глазами он наблюдал за тем, как пираты его флотилии топили в море матросов с захваченных кораблей.
Из-за этой предусмотрительности он, а вместе с ним и Фернан Пинто, до сих пор живы; власти их даже не преследовали — не знали кого. Ведь никто из жертв уже не мог опознать капитана и штурмана и сообщить куда нужно, что они пираты. А путь морских разбойников чаще всего заканчивался или гибелью в абордажной схватке, или виселицей.
— Я с вами завязан до конца, — неторопливо, с расстановкой, продолжал Митька. — Ежели што, будем висеть на одной осине. Но золотые должны быть в моем кошельке! Енто мое последнее слово.
Испанцы переглянулись. Фернан Пинто понял своего бывшего капитана без слов — этот наглый московит загнал их в тупик. Значит, надо платить… Мысленно вспомнив ад и дьявола, он достал из шкафа кошелек, отсчитал двадцать золотых и пододвинул их к Бобру. Митька будто и не обрадовался; он неторопливо ссыпал золото в висевшую у пояса сумку для денег — калиту и сказал:
— Благодарствуем. Приказывайте. Все исполню.
— Останешься здесь! — резко сказал Антонио де Фариа. — Уедем из Москвы вместе.
По правде говоря, он был взбешен упрямством московита. Но привычка матерого морского волка держать свои нервы в узде помогла ему не наделать глупостей. Бобер в ответ ухмыльнулся и сказал:
— Как угодно, ваша милость! Тока неплохо бы чего перекусить. А то со вчерашнего дни не жрамши. Тока сухарик пожевал.
— Иди на поварню, там Мануэл тебя накормит, — приветливо сказал Фернан Пинто, чтобы немного сгладить резкий тон де Фариа. — Спать будешь вместе с Хосе. У него есть свободное место.
Митька изобразил поклон и легкой походкой осчастливленного человека буквально выпорхнул из комнаты. Он понимал, что его оставляют под надзором, но не обиделся такому недоверчивому отношению к своей персоне. Бобер и сам поступил бы точно так же. Митька бесцеремонно растолкал сонного Мануэла и вскоре уминал добрый кус вареного мяса, запивая квасом; увы, у повара легче было выпросить прошлогоднего снега, чем вина. Он и сам был не дурак хорошо выпить. Поэтому в его распоряжении спиртные напитки долго не задерживались. Ключник, еще тот сквалыга, при виде Мануэла, когда повар приходил к нему за продуктами, изображал из себя святого мученика и загораживал своим телом дверь в винный погреб.
