Из Воронова поднялись мы во втором часу утра и продолжали путь каналом, который 20 верст идет в прежнем направлении, а потом заворачивается к О вокруг деревни Загубье. В этом месте Ладожское озеро образовало обширную, но мелкую и тростником заросшую губу, называемую Загубьем, в которую с восточной стороны впадает река Свирь. От Загубья еще версты две ехали каналом, потом повернули влево через губу к устью Свири. Холодный утренний воздух и пронизывающий северо-западный ветер, дувший через обширную ледяную площадь, порядочно нас проморозили, и потому мы были весьма рады, когда въехали, наконец, в Свирь, берега которой, хотя и весьма низменные, защищали несколько от ветра. От устья верстах в пяти оставили мы Свирь слева и въехали в реку Оять. За несколько минут до того показались нам, через низменные места, мачты галиотов, зимующих в обширном селе Сермаксе, лежащем на Ояти верстах в трех от устья. В этой реке наехали мы на прососы и прорубы, оставленные рыбаками. Я только было задремал, вдруг слышу со всех сторон: дыры, дыры, поло, поло. Вскочив, вижу, что весь лед вокруг меня в движении; я очень испугался и стал думать, как бы спасти инструменты; удивлялся только, отчего сани мои, как и все прочие, стоят неподвижно и не проваливаются. Более минуты нужно мне было, чтобы образумиться: это была обманчивость оптическая, происходившая от маленького кружения головы. Если смотреть в продолжение нескольких часов беспрерывно на лед, стремительно убегающий из-под саней, кажется он в движении и тогда, когда сани остановятся.
В девятом часу остановились мы в Сермаксе. Большая деревня эта расположена по обоим берегам судоходной реки Ояти. Деревня на левом берегу называется также Боровской или просто Бором. Жители промышляют рыбой и хлебопашеством, многие имеют свои галиоты[226] и вообще весьма зажиточны. В Сермаксе пересекаются большой Архангельский тракт и граница между С.-Петербургской и Олонецкой губерниями. Отсюда до Ладожского озера нет ни по Ояти, ни по Свири ни одного жилья; в некоторых только местах рыбачьи шалаши.
Из Сермаксы пустились мы в путь часу во втором пополудни, уже по большой дороге, однако ж не успели в тот же день доехать до Лодейного поля. Мы должны были ночевать в 16 верстах от города в деревне Шамокше и приехали, наконец, туда на следующее утро.
В Лодейном поле надеялся я достигнуть конца всех тягостей и неудовольствий, сопряженных с распутицей, но получил известие, что верст в 70 по эту сторону Вытегры опять нет ни крохи снегу. Эта новость меня весьма смутила: я почти не знал, что делать, ибо ехать должен был непременно, а ехать на телегах не мог ни под каким видом. Но меня успокоил один проезжий с той стороны, уведомивший, что от Ошты могу я на вольных лошадях проехать до Вытегры через Онежское озеро. В этой надежде купил я себе здесь зимнюю повозку и отправился далее. Верст 100, т. е. до Юксовской станции, шла неплохая дорога; следующие 15 верст до Барановой было гораздо хуже; наконец, от Барановой до Ошты едва возможно было тащиться на санях, а далее совсем уже нельзя. И прежде заметил я несколько раз, что около Ошты[227] пропадает санный путь тут весьма рано, даже прежде, нежели под Петербургом, оттого, что дорога идет здесь по высоким и безлесным горам, с которых северные и северо-западные ветры, дующие через все Онежское озеро, сносят снег всю зиму и не дают образоваться твердому насту. Верст за семь не доезжая Ошты, в деревне Верхней Возероксе, упросили нас ямщики остановиться, уверяя, что далее нет никакой возможности ехать, а мы и здесь можем нанять лошадей до Вытегры. Мы на это согласились тем охотнее, что и самим нам крайне надоело плыть в кибитках по самой топкой грязи. Нас привезли к одному древнему честному староверу, который скоро достал нам нужное количество лошадей, и мы в первом часу поехали из Верхней Возероксы влево от большой дороги, через поля, луга и деревни к озеру, и под Нижней Возероксой спустились, наконец, на Онегу. Нам открылась обширная, ровная, как стол, ледяная поляна, которой впереди не было пределов; слева, верстах в десяти, видно было верхнее устье Свири, где расположена известная Вознесенская пристань. Мы ехали несколько часов без всякого следа на NO и О; часу в седьмом попали на битую дорогу из Вознесенска в Вытегру. Тут встретили обоз, шедший в первое место, взяли некоторые у него сведения и, отъехав еще несколько верст, остановились кормить лошадей. Прорубили тотчас колодцы, сломили несколько вех, которыми означена дорога, разложили огонь, согрели чайник и расположились вокруг костра. Словоохотливые извозчики наши поддерживали разговор: анекдот следовал за анекдотом. Одни рассказывали об опасностях, которым подвергались от медведей; другие – как, будучи застигнуты вьюгой, блуждали по озеру; нечистые духи во всех историях, разумеется, играли не последнюю роль. Свежий юго-западный ветер раздувал камин наш, сухие еловые дрова сгорали с треском, пламя клубилось под небеса и освещало среди обширной снежной равнины странную группу нашу, которая, я думаю, сильно походила на табор цыган. Проезжие с обеих сторон с удивлением на нас смотрели. Яркое зарево тревожило жителей обоих берегов. Жители Вышегородской стороны думали, что горит Вознесенская пристань. Вознесенцы жалели о несчастии вышегорцев. Проведя часа два в таком довольно забавном положении, пустились мы в путь. Проехав озером еще верст десять, поднялись мы на берег у деревни Голяши, потом озерами и островами,[228] частью Мариинского канала и, наконец, рекой Вытегоркой, приехали часа в 4 утра в Вытегру, где кончилось напоследок мучение наше и беспокойство об инструментах, ибо отсюда начался хороший санный путь, по которому мы 23 марта благополучно прибыли к городу.
Апрель. Недели три спустя, приехали и штурманы наши, доставившие мне остальные инструменты, которые все от дурной дороги более или менее расстроились.
Время до вскрытия реки проходило в обыкновенных занятиях, формировании команды, астрономических наблюдениях и прочем. Я заблаговременно стал хлопотать о кормщиках как для Новой Земли, так и для Лапландского берега, удостоверясь опытом, что такие люди при случае могут быть весьма полезны. В прошлом году не было мне в том удачи.
Ныне же явился ко мне сам с предложением услуг своих мезенский мещанин Павел Откупщиков, сын того Алексея Откупщикова, по прозванию Пыха, который был одним из первых новоземельских мореходов прошедшего столетия и один из тex немногих, которые за промыслами хаживали до Доходов, т. е. до дальнейшей к северо-востоку оконечности Новой Земли, и от которого Крестинин брал часть известий своих о стране этой.[229] Найдя в Откупщикове человека, хотя и неграмотного, но со здравым рассудком и опытного, предложил я его Конторе Главного Командира, которой он и был нанят за 75 рублей в месяц на готовом содержании. В лоцманы для лапландского берега нанят был Кольский мещанин Матвей Герасимов, известный мужеством своим, проявленным в 1810 году, который, любопытствуя видеть Новую Землю, пришел также ко мне проситься. Ему дано было 175 рублей в месяц. Я весьма был доволен обоими нашими лоцманами, отличавшимися сколько добрым поведением, столько и усердием своим. Оба они, а особенно последний, были нам полезны местными сведениями своими и некоторым образом способствовали успеху нашей экспедиции.[230]
