в лицо, я понял, что он и в самом деле настроен самым решительным образом. Позднее, с течением времени, мне и самому выпала возможность столкнуться с несколькими случаями, где аборт был единственным гуманным выходом из положения. Арт делал свое дело. А мы вместе с доктором Сэндерсоном надежно прикрывали его у себя в отделении. Мы четко организовали все таким образом, что больничный совет по-прежнему оставался в полнейшем неведении. Это было тем более важно, что в совет больницы «Линкольна» входили заведующие всех ее отделений, а также избираемая на временной основе группа из шести врачей. Средний возраст членов совета равнялся шестидесяти одному году, и при любой расстановке сил, по крайней мере на одну треть он состоял из католиков.
Разумеется, сохранить все в строжайшей тайне было невозможно. Многие молодые врачи знали о том, чем занимается Арт, и по большей части они были на его стороне, потому что к принятию подобного решения в каждом конкретном случае он подходил чрезвычайно взвешенно. Большинство из них наверняка тоже делали бы аборты, окажись у них на это побольше смелости.
Но были и те немногие, кто осуждал Арта, и кто скорее всего не устоял бы перед искушением выдать его, имей они на это хоть капельку самообладания. Это были лизоблюды, такие как Уиппл и Глюк, ставившие религию превыше простого человеческого сострадания и здравого смысла.
Сперва меня весьма беспокоили все эти уипплы и им подобные. Но затем я просто перестал обращать на них внимания, делая вид, что не замечаю их омерзительных знающих взглядов, поджатых губ и того явного осуждения, что было написано при этом у них на физиономиях. Возможно, это было ошибкой с моей стороны.
Потому что теперь Арт арестован, и если уж карающий меч закона падет на его голову, то и Сэндерсону не удастся избежать этой участи. И мне тоже.
* * *
Припарковать машину рядом с полицейским участком оказалось невозможным. В конце концов я заехал на стоянку, находившуюся в четырех кварталах от него, и после этого поспешно отправился пешком в обратный путь, чтобы наконец узнать причину, из-за которой Артур Ли оказался в тюрьме.
Глава вторая
Когда в свое время я волею судьбы оказался в армии, мне довелось служить в Токио, в составе частей военной полиции, и могу сказать, что обретенный там опыт очень пригодился в дальнейшем. В те дни, когда ждать конца оккупации оставалось недолго, военные полицейские были едва ли ни самыми ненавидимыми людьми в городе. Облаченные в военную форму и белые шлемы, для японцев мы все еще были напоминанием надоевшей власти военных. Для американцев с «Гинзы», упивавшихся саке, а если хватало денег, то и виски, мы служили воплощением всех тех запретов и неудобств, которыми изобиловала суровая армейская жизнь. Поэтому наше появление где бы то ни было расценивалось как вызов, и кое-кто из моих друзей пострадал именно из-за этого. Один лишился зрения после удара ножом в глаз. Другой же и вовсе погиб.
Разумеется, мы были вооружены. Я запомнил, как нам впервые выдали оружие, и сурового вида капитан озабоченно сказал: «Только что вы получили оружие, а теперь послушайте, что скажу вам я: не спешите хвататься за него. А то может случиться так, что, когда-нибудь, может быть даже защищаясь, вы застрелите на улице разбуянившегося пьяницу, а потом окажется, что это племянник какого-нибудь конгрессмена или генерала. Держите оружие на виду, но только пусть оно остается в кобуре. У меня все.»
Другими словами, нам было приказано «брать на понт». Мы научились и этому. Такова участь любого полицейского.
Я размышлял об этом, представ перед угрюмым сержантом полицейского участка на Чарльз-Стрит. Когда я вошел, он одарил меня таким взглядом, как будто ему не терпелось поскорее проломить мне череп.
— Что вам здесь надо?
— Я пришел, чтобы повидать доктора Ли, — сказал я.
Он усмехнулся.
— Что, маленький китаеза все-таки попался? Какая жалость…
— Я пришел, чтобы повидать его, — повторил я.
— Нельзя.
Он вернулся к разложенным перед ним на столе делам и напустив на себя озабоченный вид, раздраженно зашелестел страницами, давая тем самым понять, что разговор окончен.
— Может быть все-таки будете столь любезны и потрудитесь объяснить?
— Нет, — сказал он. — Столь любезен я не буду.
Я вынул из кармана ручку и записную книжку.
— Тогда позвольте узнать номер вашего значка.
— Вот странный тип. Да кто вы такой? Убирайтесь отсюда. Все равно у вас ничего не выйдет.
— По закону вы по первому требованию обязаны назвать номер своего значка.
— Как вам угодно.
Я взглянул на его рубашку и сделал вид, что записываю номер. Затем я направился к двери.
— Что, уже уходите? — небрежно окликнул он меня.
— Здесь у входа есть телефонная будка.
— Ну и что?
— Подумать только, какая досада. Держу пари, ваша жена целых несколько часов потратила на то, чтобы пришить вам на мундир вот эти шевроны. А на то, чтобы их содрать оттуда уйдет лишь каких-нибудь десять секунд. Всего-навсего. Их спарывают при помощи бритвы: так удобнее и меньше шансов порезать материю.
Он тяжело поднялся из-за своего стола.
— Да что вам вообще здесь нужно?
— Я пришел, чтобы увидеться с доктором Ли.
Теперь сержант смотрел на меня с некоторой опаской. Может быть он и не был до конца уверен в том, что из-за меня его могут понизить в чине, но в то же время он знал, что возможно и такое.
— Вы его адвокат?
— Вы угадали.
— Ну что же вы сразу не сказали? — он вытащил из ящика стола связку ключей. — Идемте. — Он изобразил на лице некое подобие улыбки, но глаза его смотрели зло.
Я проследовал за ним по длинному коридору полицейского участка. За все время он не произнес ни слова, и только пару раз фыркнул. Наконец он бросил мне через плечо:
— Вы уж на меня не обижайтесь. Все-таки, знаете ли, убийство есть убийство.
— Разумеется, — сказал я.
* * *
Камера, в которой держали Арта, оказалась довольно уютной. В ней было чисто и почти не воняло. Вообще-то считается, что тюремные камеры Бостона самые благоустроенные во всей Америке. Иначе никак нельзя: иногда в подобных камерах приходилось коротать время многим довольно знаменитым гражданам. Мэры, государственные служащие и другие люди этого круга. Ведь в самом-то деле, нельзя же ожидать от человека, чтобы он руководил проведением собственной предвыборной кампании за переизбрание на пост, сидя в замызганной камере.
Со стороны это выглядело бы довольно убого.
