какой-то там подзаборный пьяница без роду и племени и без гроша в кармане. Ты можешь позволить себе обратиться за помощью к по-настоящему хорошему правозащитнику, и им известно и об этом тоже. Они не посмели бы предъявить обвинение, если бы у них не было каких-то очень веских улик против тебя.
Арт раздраженно махнул рукой.
— Может быть у них здесь одни бестолочи работают.
— Это несомненно, но все-таки не до такой же степени.
— Но я все равно не знаю, — сказал он, — не знаю, что у них может быть против меня.
— Ты должен знать.
— А я не знаю, — сказал Арт, опять начиная расхаживать по камере из угла в угол. — И даже не догадываюсь.
Еще какое-то время я смотрел на него, раздумывая над тем, когда будет лучше спросить его о том, не спросить о чем я просто не мог. Он поймал на себе мой взгляд.
— Нет, — сказал он.
— Что «нет»?
— Нет, я этого не делал. И перестань так смотреть на меня. — Он снова сел и забарабанил пальцами по койке. — Господи Иисусе, уж лучше бы мне напиться.
— И думать не смей, — сказал я.
— Ради бога,…
— Потому что ты выпиваешь только в компаниях, — сказал я. — И пьешь очень умеренно.
— Здесь что, вершится суд над моим характером и привычками, или…
— Здесь не вершится никакого суда, — сказал я, — он тебе не нужен.
Он фыркнул в ответ.
— Лучше расскажи мне о том визите Карен, — предложил я.
— Да тут и рассказывать особенно нечего. Она пришла и попросила сделать ей аборт, но я не стал этого делать, потому что она была уже на четвертом месяце беременности. Я объяснил ей, почему не могу этого сделать, что у нее слишком большой срок, и что без лапаротомии это сделать уже не возможно.
— И она согласилась с этим?
— Мне показалось, что да.
— А что ты записал ей в карту?
— Ничего. Я ничего не заводил не нее.
Я тяжело вздохнул.
— А вот это плохо. Что ж ты так?
— А потому что она не собиралась лечиться у меня, она не была моей пациенткой. Я знал, что больше я ее никогда не увижу, и поэтому не стал заводить никаких карт.
— А полиции ты это теперь как собираешься объяснять?
— Послушай, — возразил он мне, — если бы я еще тогда знал, что она собирается упрятать меня за решетку, я возможно очень-очень многое сделал бы по-другому.
Я закурил сигарету и облокотился о стену, ощущая затылком холод ее камней. Вырисовывалась довольно неприглядная ситуация. Все эти мелкие подробности, в ином контексте показавшиеся бы вполне безобидными, теперь могли приобрести огромный вес и значение.
— Кто направил ее к тебе?
— Карен? Думаю, что Питер.
— Питер Рэндалл?
— Да. Он был ее личным врачом.
— А ты что, не спросил об этом у нее?
Обычно Арт был очень осторожен в подобных вещах.
— Нет. Она пришла под конец дня, и к тому времени я уже очень устал. Кроме того, она сразу же перешла к делу; это была очень прямолинейная молодая леди, и по всему было сразу видно, что она не способна на безрассудство. Когда я выслушал ее рассказ, я решил для себя, что Питер, должно быть, направил ее ко мне, чтобы она сама объяснила свою ситуацию, потому что, очевидно, сделать аборт было еще не так поздно.
— А почему ты так решил?
Он пожал плечами.
— Просто решил.
Этот довод показался мне неубедительным. Я был уверен, что он рассказывает мне далеко не все.
— А что, другие члены семьи Рэндаллов когда-либо обращались к тебе?
— Что ты хочешь этим сказать?
— Только то, что уже сказал.
— Не думаю, что данный вопрос здесь уместен, — сказал он.
— А вдруг.
— Уверяю тебя, что нет.
Я вздохнул и продолжал курить. Я знал, что если Арт заупрямится, то переубедить его будет трудно.
— Ну ладно, — наконец сказал я. — Тогда расскажи мне еще об этой девушке.
— А что тебя интересует?
— Ты видел ее прежде?
— Нет.
— Может быть где-нибудь в компании?
— Нет.
— Ты оказывал помощь кому-нибудь из ее друзей?
— Нет.
— Откуда у тебя такая уверенность?
— Черт побери, — воскликнул он. — Я не могу этого знать, но тем не менее я очень сомневаюсь в том, чтобы такое было возможно. Ей было только восемнадцать.
— Ладно, — сказал я. Возможно здесь Арт прав. Я знал, что обычно он делает аборты только замужним женщинам, тем, кому уже к тридцати или перевалило за тридцать. Он часто говорил о том, что не хочет связываться с малолетками, хотя время от времени он брал и их. Работать с взрослыми, замужними женщинами было намного безопаснее, к тому же они держат язык за зубами и трезво смотрят на жизнь. Но мне было известно и то, что за последнее время у него прибавилось молоденьких пациенток, потому что, как он сам говорил, заниматься только замужними женщинами означало бы дискриминацию и ущемление прав незамужних. Он говорил об этом полушутя-полусерьезно.
— А какой она была, когда пришла к тебе в кабинет? — спросил я. — Как бы ты ее описал?
— Она показалась мне довольно приятной девочкой, — сказал Арт. — Красивая, далеко не глупая, ей удавалось очень хорошо держать себя в руках. Очень прямолинейная, как я уже сказал. Она вошла в мой кабинет, села, сложила руки на коленях и начала говорить. Она использовала и медицинские термины, например, «аменорея». Я думаю, что это следствие того, что она выросла в семье врачей.
— Она нервничала?
— Да, — сказал Арт, — но они все волнуются. От этого и диагноз бывает трудно установить.
Дифференциальная диагностика аменореи, и в частности у молодых девушек, должна рассматривать проявление нервозности как одну из основных причин возникновения болезни. Очень часто задержка в наступлении или полное отсутствие менструаций у женщин происходит по психологическим причинам.
— Но четыре месяца?
— Маловероятно. К тому же она начала прибавлять в весе.
— И много?
— Пятнадцать фунтов.
— Само по себе это еще ничего не означает, — сказал я.
— Не означает, — сказал он, — но предполагает.
— Ты ее смотрел?
— Нет. Я, конечно, предложил, но от осмотра она отказалась. Сказала, что пришла на аборт, и когда я снова сказал, что не сделаю этого, она встала и ушла.
— А она ничего не говорила тебе о своих планах на будущее?
— Говорила, — согласился Арт. — Она пожала плечами и сказала: «Наверное, придется рассказать им все как есть и рожать».
— И поэтому ты подумал, что она не станет пытаться сделать аборт в другом месте?
— Точно так. Она показалась мне очень разумной и понятливой девочкой, во
