Читаем без скачивания «Если», 2011 № 01 - Журнал «Если»

Ну, и напоследок. По сообщению писателя на официальном сайте, персонажами его очередной книги, несмотря на сопротивление его агента и издателя, должны стать американский романист Генри Джеймс и… мистер Шерлок Холмс. Что ж, подождем.

Сергей ШИКАРЕВ

АНДРЕЙ БАЛДИН

ПРОСТРАНСТВО ВРЕМЕНИ

В конце ноября прошлого года авторитетное жюри в пятый раз вручало одну из самых крупных и влиятельных отечественных литературных наград — «Большую книгу». Нынче в список финалистов вошел писатель, архитектор, художник Андрей Балдин со своей книгой «Московские праздные дни». Какова связь с фантастикой? — спросит читатель непосвященный. А посвященный откроет номер «Если», где почти наверняка обнаружит иллюстрацию этого необычного художника. Андрей Балдин на протяжении многих лет рисует для нас фантастику.

— Праздные дни… Слово многозначное, да и книга не проста. Помогите, Андрей, разобраться, что к чему.

— По идее, это очень простая книга — календарь, полный круг календаря. Только наблюдаемый не с 1 января, а с 1 октября по старому стилю — с праздника, называемого Покров. Теперь это 14 октября. Почему Покров? Тут уже начинаются сложности. Покров — это необычный день, «день-выключатель». Он как будто выключает большой свет в помещении года. Лето закончено, завершается сентябрь, который в исторической Москве был большой корзиной праздников, связанных главным образом с церемониями сбора урожая. Сентябрь у нас более или менее сытый месяц, Москва ест свежие фрукты и овощи, встречается сама с собой после летних каникул и веселится. Но вот сентябрь проходит, праздники понемногу заканчиваются, и начинается «праздный» месяц октябрь. Тут нужно вовремя различить «праздник» и «праздность». Есть форма умной, сосредоточенной праздности, когда человек остается наедине с самим собой и начинает размышлять, сознавать и переосознавать себя. Это и начинается в Москве на Покров: большое размышление Москвы о себе самой. Моя книга описывает эти саморазмышления Москвы в течение года — с Покрова до Покрова. Нет, это не очень простая книга. Разная книга.

— В вашем тексте фигурируют особые, московские люди…

— Верно, здесь несколько «подводных» слоев. Я наблюдаю за тем, как в течение года меняется Александр Пушкин. 1825-й — первый год сиденья в михайловской ссылке. Пушкин наедине с собой — это вынужденная, тяжкая праздность. Он меняется совершенно, меняется его слово, происходит его своеобразная авторская революция. «Московская» революция. Пушкин пишет «Бориса Годунова» и с ним возвращается в Москву. Точно по календарю, на Покров, он заканчивает работу, хлопает в ладоши — и происходит чудо: круглый 1825 год оказывается для него колесом, которое в итоге вывозит его из ссылки.

Еще один слой, или виток, этой «круглой» книги — рассказ о Льве Толстом, о том, как устроен его главный роман «Война и мир». Если приглядеться внимательно, этот роман оборачивается большим календарем, в котором все главные события происходят по праздникам. И это неслучайно: Толстой был очень внимательным наблюдателем календаря, исследователем и «механиком» времени. Он был «многоэтажным» человеком, простым и сложным одновременно. Разноверующим, разнодумающим, открытым и вместе с тем очень скрытным. Композиции своих книг он составлял тайно, и это очень занятные, красивые и как будто совсем не толстовские построения. Он был московским человеком, притом что на словах часто ругал Москву, выставлял ее «адом» и ставил ей в пример деревенский, усадебный «рай». Но на самом деле он всегда с любовью и ревностью следил за Москвой и неслучайно главный свой роман «Война и мир» посвятил ей — ее трагедии и жертве 1812 года. Тут появляется много непривычных поворотов и ракурсов, но об этом нужно рассказывать подробно. Собственно, об этом вся книга — о московском размышлении, времяпрепровождении и времяустроении. «Роман года».

— Вы даже вводите такое понятие: пространство времени.

— Москва существует в пространстве времени. Ее пространство физическое не очень интересует, архитектура в ней — не самое главное. Главное — взаимосвязь событий, их оформление, которое в первую очередь идет через календарь и логично и красиво выстроенный круг праздников. То есть вы как будто идете по коридору вокруг большого круглого зала. Вы должны идти только по коридору, анфиладой, из двери в дверь, но вы всегда можете выглянуть в общий зал, во все помещение календаря, увидеть еще пять-шесть праздников, связанных с этим. Этот зал и есть пространство времени. В этом зале и живет Москва, это ее любимое помещение, а архитектура — видимость. Для нее нужно какое-то внутреннее убеждение. Большевики не выходили из этого пространства, они все перевернули наоборот, но цепочка осталась та же: просто свет включили в другом месте — и Пасха переехала на ноябрь.

— Москва в вашей книге названа машиной времени.

— Если существует определенный, узаконенный распорядок, то, когда мы празднуем, то есть на свободе от всякого занятия размышляем, а не просто веселимся, тогда рисуется либо пустота вокруг нас, либо открывается время. Москва, выдумывая праздники, выдумывает время. Она производит большее время в головах своих жителей, награждая их этим. Сознавая большее пространство, человек становится не просто времяпроводящим, но времяпроизводящим существом.

— Значит, речь не идет о перемещении в какое-то время?

— Перемещение происходит. Ведь празднование христианского цикла — это перенесение в 33-й год от Рождества Христова. Важный и серьезный опыт соотнесения себя с евангельской матрицей. Это, конечно, путешествие во времени. Причем не литературное и не физическое. Если мы сознаем себя как некую проекцию тогдашнего события, то это — включение в сферу общего сознания, расширение сознания, вдох времени, а не механическое перемещение в какой-то год. Москва же это оформляет еще дополнительно и дополнительно, она как-то наворачивает эти круги. Хотя Москва с тем же удовольствием уничтожает время, снося памятники, вычеркивая из своей истории каких-то людей, а затем восстанавливая их. В общем, она постоянно работает со временем… А сейчас она просто торгует, заведя глаза под лоб и совершенно не думая о завтрашнем дне. Сегодняшнее состояние Москвы — это опасное выпадение из большего времени, утилитарная сосредоточенность на сиюминутных вопросах. За 20 лет многое разрушено. Это не материальные памятники, а памятники памяти.