кресло и застыв в весьма неудобной позе; множество мелких подозрительных фактов, странных поступков, которых он старался не замечать, перешептывания, на которые старался не обращать внимания, – все, вплоть до поведения Фернанды на похоронах младенца, внезапно всплыло в его памяти.
С минуту он тупо смотрел своими блеклыми глазами на мирового судью, затем в изнеможении упал в кресло, пробормотав:
– Подлая шлюха!
– В твоих собственных, да и в наших общих интересах, – заключил Ноэль, и на этот раз в его голосе прозвучали искренние ноты, – самое время положить предел твоему распутству и твоим глупостям.
Люлю пожал плечами. Он слишком страдал и не мог вымолвить ни слова. Он почти признавал правоту Шудлера и готов был согласиться, что заслужил наказание, которому его собирались подвергнуть.
С этой минуты стало ясно, что семейный совет фактически окончен.
Мировой судья спросил:
– Считаете ли вы также, господин Моблан-Ружье, что следует учредить опеку?
– Да-да, разумеется.
– А какого мнения придерживаетесь вы, генерал?
Генерал де Ла Моннери подул на свою розетку.
– О, я нахожу, что это следовало сделать уже лет двадцать назад.
На ковре тлел оброненный Мобланом окурок, и дипломат с презрительной гримасой вытянул ногу, чтобы погасить его.
– Господа, мне остается поставить перед вами последний вопрос, – продолжал судья. – Есть ли у вас какие-либо соображения относительно кандидата в опекуны? Разрешите напомнить, что такого рода назначение входит исключительно в компетенцию суда. Однако суд, как правило, соглашается с мнением семейного совета. Опекуном может быть либо член семьи, если он готов безвозмездно выполнять такие обязанности, либо человек посторонний, нотариус или юрист, скажем, как это было…
Шудлер нахмурил брови и посмотрел на мирового судью. Тот поспешил поправиться:
– …как этому есть примеры.
Наступило короткое молчание.
– Не знаю, следует ли допустить, чтобы все гнусности, о которых мы говорили, стали известны постороннему человеку? – проговорил наконец Ноэль.
– Да, было бы куда лучше, если бы кто-нибудь из родных взял на себя эти обязанности, – сказал Жан Леруа с таким видом, будто речь шла о каком-то крайне неприятном деле.
– Поскольку я и Жан – банкиры Люсьена, – вставил Адриен Леруа, – мы не можем быть его опекунами. Напротив, мы заинтересованы в том, чтобы кто-то третий контролировал его счет…
– В таком случае… – начал престарелый кузен Ружье, выпрямляясь.
Шудлер поторопился прервать его.
– Быть может, вы, господин посол, на правах брата… – обратился он к дипломату.
– Нет, нет! – запротестовал Жерар де Ла Моннери. – Я ненавижу денежные споры и плохо в них разбираюсь. Но вы сами, дорогой друг? Мне думается, вы отвечаете всем требованиям: вы член семьи, но не кровный родственник Люсьена, вы прославленный финансист, и если только многочисленные обязанности оставляют вам время… В таком случае опекуном Люсьена станет управляющий Французским банком. Полагаю, Моблан может этим только гордиться.
Весь обмен любезностями, который должен был привести к заранее поставленной цели, прошел незамеченным для Моблана: он был слишком подавлен и не успел приготовиться к отпору; он поднял голову лишь тогда, когда мировой судья произнес:
– Итак, семейный совет высказывается в пользу назначения опекуном барона Шудлера?
И шесть престарелых членов семейного ареопага одновременно кивнули.
– Принято единогласно, – с удовлетворением объявил судья.
В это мгновение Моблан почувствовал на себе взгляд гиганта и внезапно понял всю глубину постигшего его несчастья: он, Люлю, попадал под опеку, и его опекуном становился Ноэль.
Мировой судья взял протокол из рук секретаря, громко прочел принятое решение и предложил присутствующим подписаться под ним.
– А вы, господин Моблан? – спросил он, протягивая ручку.
Краска гнева залила лицо Люлю.
– Я отказываюсь подписывать это! – прохрипел он.
И, повернувшись к своим родственникам, завопил:
– Можете гордиться собой – вы просто банда мерзавцев!
Он вышел из кабинета, изо всех сил хлопнув дверью, но хорошо обитая дверь закрылась без шума.
– Ну что ж, все прошло как нельзя лучше, – заметил генерал.
– Да, могло быть куда хуже, – поддержал брата дипломат.
Он вставил в глаз монокль и посмотрел на часы.
– А главное – это было необходимо, – сказал Жан Леруа.
– Разрешите предложить всем вам по рюмке портвейна, – проговорил Ноэль Шудлер и позвонил лакею. – Вас же, господин мировой судья, я считаю своим приятным долгом поблагодарить и хочу отметить, что вы с необыкновенным тактом вели наш семейный совет.
Вернувшись домой, Люлю прошел прямо в гостиную; из зеркала на него взглянуло расстроенное уродливое лицо. Он позабыл снять котелок, его галстук сбился на сторону. На подносе лежало уже потерявшее для него всякое значение письмо Сильвены, в котором она сообщала о своем решении порвать с ним.
Люлю хотел было в тот же вечер бросить вызов судьбе: он решил поехать в клуб и забыться в азартной игре.
Однако, спускаясь по лестнице, он внезапно почувствовал головокружение, ему показалось, будто кто-то несколько раз ударил его по затылку; цепляясь за перила, Моблан с трудом вернулся к себе.
– Нет, нет, только не это, – прошептал он. – Нельзя допустить, чтобы у меня произошло кровоизлияние в мозг.
Глава VI. Старцы
1
После смерти сына к баронессе Шудлер так и не вернулся столь характерный для нее прежде свежий цвет лица. Напротив, оно приобрело теперь какой-то серый, землистый оттенок, и ее здоровье очень беспокоило родных: у нее обнаружилась опухоль в брюшной полости, происхождение которой для Лартуа все еще оставалось неясным. В начале осени баронесса слегла в постель.
Однажды утром госпожа Полан, торопливо поднимавшаяся по лестнице, увидела на верхней площадке Ноэля Шудлера, провожавшего прославленного медика. Она замедлила шаги и прижалась к стене. Мужчины прошли мимо, не заметив ее. Они разговаривали вполголоса, и Ноэль, понурившись, слушал, что говорит профессор. Он проводил Лартуа до середины вестибюля и дождался, пока за ним захлопнулась стеклянная дверь.
– Ну что, господин барон? – осведомилась госпожа Полан, отделяясь от стены.
Воспользовавшись тем, что Жаклина в трауре, она постепенно обосновалась в особняке Шудлеров и стала там своим человеком.
– Милая госпожа Полан, – ответил Ноэль, – увы, это именно то, чего мы боялись.
– Ах господи, какое несчастье! Бедная баронесса!
– Разумеется, она ни в коем случае не должна знать. Надеюсь, я могу на вас рассчитывать?
Банкир направился в комнату жены; перед тем как переступить порог, он заставил себя улыбнуться.
Баронесса лежала в ночной кофте, отделанной кружевами; услышав шаги, она повернула к мужу свое землистое лицо, обрамленное седыми волосами.
На ночном столике возле кровати стояла фотография Франсуа; он был изображен на ней в трехлетнем возрасте, одетым в платьице с фестонами.
В нагретой осенним солнцем комнате чувствовался больничный запах.
– У меня рак, да? – негромко спросила
