Можно не сомневаться, что Эренбург написал заказной материал. Не зря в более поздние времена писатель Б. Н. Сарнов[466] сказал об «Ответе…»: «…он чувствовал, что дело пахнет керосином. …тот же запах, только стократ усиленный, толкнул его написать ответ мифическому Александру Р. — это свое ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ евреям, ошалевшим от известия, что впервые за две тысячи лет у них опять появилось наконец свое государство»[467]. Так что не стоит сомневаться в том, что Эренбург был искренен. Осенью 1948 г. происходил исторический перелом в судьбах советского еврейства. ЕАК под руководством Михоэлса, возникнув как общественная организация, после 1943 г. незаметно переродился в еврейскую националистическую партию. Правда, партия эта была озетовской. Хотя руководство комитета намеренно отделяло евреев от других народов СССР (советские евреи сами по себе, а советский народ сам по себе), во многом рассчитывало на поддержку транснационального капитала, но при этом оно было сориентировано на итоги Октябрьской революции в ее еврейской части и, настаивая на создании КрымЕССР, в какой-то мере было патриотично настроено. Не зря озетовцев называли советскими евреями. После гибели Михоэлса во главе руководства ЕАК встал Ицик Фефер. При нем комитет начал быстро переориентироваться на сионистов и интересы его становились все более и более антисоветскими, а СССР все чаще представлялся еаковцами как антисемитское государство. Осенью 1948 г. фактически шел болезненный процесс перерождения партии националистов-патриотов в партию националистов-сионистов. Эренбург, как ярчайший представитель озетовцев старой волны, предупреждал о возникшей опасности перерождения и пытался разъяснить происходящее галутным евреям. Тщетно.
Одновременно статья была отрезвляющей оплеухой израильской верхушке и означала, что дружба закончена — СССР с предателями на дружит. Известно, что в середине августа 1948 г. из советской миссии в Израиле пришло донесение, в котором подробнейшим образом было рассказано о переориентации сионистов на США и Великобританию, о враждебных высказываниях руководителей Израиля в адрес СССР и Сталина, о том, что посланником в Советский Союз направлена агент ЦРУ Голда Мейерсон. Там же цитировались слова Мейерсон, сказанные при встрече в Тель-Авиве чрезвычайному и полномочному посланнику СССР в Израиле П. И. Ершову[468] 14 августа 1948 г.: «вопрос об иммиграции является важнейшим для государства Израиль»[469]. При этом Ершов указал, что она не говорила об иммиграции из СССР. В те же дни посол СССР в Великобритании Г. Н. Зарубин[470] сообщил, что «прогрессивные круги лондонских евреев характеризуют Мейерсон как агента американской разведки»[471]. Таким образом, к приезду Голды в Москву представления об ориентации израильского правительства и его посланника у Сталина были вполне определенные.
Посланник правильно поняла смысл передовицы в главной газете советских коммунистов, но не особо расстроилась, поскольку была готова к такому обороту. Другое дело, что она восприняла статью как личную обиду, нанесенную ей Эренбургом, и не забыла о ней даже тридцать лет спустя.
Голда Меир
Но кто же был заказчиком статьи? Этого мы не знаем. Сразу же после похорон А. А. Жданова Сталин единственный раз в жизни уехал отдыхать в Крым. Там он в тишине и одиночестве жил до второй половины ноября 1948 г. Так что от московских событий осени того года вождь фактически самоустранился. В столице же всеми делами заправляли Г. М. Маленков, Л. П. Берия и Н. А. Вознесенский. Правда, некоторые исследователи утверждают, что Сталин приказал написать эту статью коллективу авторов накануне своего отъезда. Однако в силу сложившихся обстоятельств работа над нею затянулась, причем И. Г. Эренбург настоял на своем индивидуальном авторстве[472]. Сам писатель ничего подобного не рассказывал, но признавал, что статью для оборения отсылали Сталину в Крым.
* * *
И вот настало 4 октября. Меир написала об этом следующее:
«В тот день, как мы и собирались, мы отправились в синагогу. Все мы мужчины, женщины, дети — оделись в лучшие платья, как полагается евреям на еврейские праздники. Но улица перед синагогой была неузнаваема. Она была забита народом. Тут были люди всех поколений: и офицеры Красной армии, и солдаты, и подростки, и младенцы на руках у родителей. Обычно по праздникам в синагогу приходило примерно сто-двести человек — тут же нас ожидала пятидесятитысячная толпа. В первую минуту я не могла понять, что происходит, и даже — кто они такие. Но потом я поняла. Они пришли — добрые, храбрые евреи — пришли, чтобы быть с нами, пришли продемонстрировать свое чувство принадлежности и отпраздновать создание государства Израиль. Через несколько секунд они обступили меня, чуть не раздавили, чуть не подняли на руках, снова и снова называя меня по имени. Наконец, они расступились, чтобы я могла войти в синагогу, но и там продолжалась демонстрация. То и дело кто-нибудь на галерее для женщин подходил ко мне, касался моей руки, трогал или даже целовал мое платье. Без парадов, без речей, фактически — без слов евреи Москвы выразили свое глубокое стремление, свою потребность участвовать в чуде создания еврейского государства, и я была для них символом этого государства.
Я не могла ни говорить, ни улыбнуться, ни даже помахать рукой. Я сидела неподвижно, как каменная, под тысячами устремленных на меня взглядов. Нет такого понятия — еврейский народ! — написал Эренбург. Евреям Советского Союза нет дела до государства Израиль! Но это предостережение не нашло отклика. Тридцать лет были разлучены мы с ними. Теперь мы снова были вместе, и, глядя на них, я понимала, что никакие самые страшные угрозы не помешают восторженным людям, которые в этот день были в синагоге, объяснить нам по-своему, что для них значит Израиль. Служба закончилась, и я поднялась, чтобы уйти, — но двигаться мне было трудно. Такой океан любви обрушился на меня, что мне стало трудно дышать; думаю, что я была на грани обморока. А толпа все волновалась вокруг меня, и люди протягивали руки и говорили “наша Голда” и “шалом, шалом”, и плакали.
…Только и сумела я пробормотать, не своим голосом, одну фразу на идиш: “А данк айх вос ир зайт геблибен иден!” (“Спасибо вам, что вы остались евреями!”) И я услышала, как эту жалкую, не подходящую к случаю фразу передают и повторяют в толпе, словно чудесное пророчество.
…Не могу сказать, что тогда я почувствовала уверенность, что через двадцать лет я увижу многих из этих евреев в Израиле. Но я поняла одно: Советскому Союзу не удалось сломить их дух; тут Россия, со всем своим могуществом, потерпела поражение. Евреи остались евреями»[473].
Ничего такого о небытии еврейского народа в статье Эренбурга, конечно, нет. Мадам Меир солгала, желая погрязнее замарать писателя, потому что его правда всю жизнь жгла ей душу. Но 4 октября 1948 г. действительно произошло важнейшее для нашей страны историческое событие — столичная еврейская элита (а в синагоге в тот день собралась именно элита) сакрально отреклась от советского народа и отказалась быть его составной частью, отреклась от родины — Советского Союза и объявила своей исторической родиной палестинский Израиль. Отныне СССР стал для них чужой страной, судьба которой была им безразличной. Нравится это кому-то или не нравится, но в тот день националистическая элита Москвы де факто объявила войну русскому миру и русскому народу. Забегая вперед, уточню: русскими эта война была проиграна в чистую 3–4 октября 1993 г. — в отличие от победителей, русские в те дни в который уже раз предали сами себя.
Потерпели сокрушительное поражение и озетовцы старшего поколения — они со своим Крымом потеряли актуальность для галутного еврейства. Подавляющее большинство народа (в первую очередь молодежь) разом перешло на сторону сионистов. Теперь победителями были они, и проигравшие в единоборстве вынуждены были смириться со своим подчиненным положением. Отныне они могли только следовать в фарватере еврейского государства.
Лучше любого рассказа о душевном состоянии старшего поколения озетовцев в те дни говорит диалог между Эренбургом и Голдой Мейерсон, пересказанный ее в мемуарах:
«Эренбург был совершенно пьян — как мне сказали, такое с ним бывало нередко — и с самого начала держался агрессивно. Он обратился ко мне по-русски.
— Я, к сожалению, не говорю по-русски, — сказала я. — А вы говорите по-английски?
Он смерил меня взглядом и ответил:
— Ненавижу евреев, родившихся в России, которые говорят по-английски.
— А я, — сказала я, — жалею евреев, которые не говорят на иврите или хоть на идиш.
