всю ночь в одиночестве, у меня будет саднить горло, а ветер еще будет гнать дым мне в глаза.
Но затем начинает вибрировать мой телефон.
Я никогда не был так рад увидеть имя брата.
– Привет, – здороваюсь я.
– Привет! – возбужденно отвечает он. – Как все прошло?
При звуке его голоса я больше не могу сдерживаться. Я полностью расклеиваюсь.
– Дейв, – рыдаю я.
– Боже, что случилось? – рявкает он.
– Она сказала «нет» и вообще порвала со мной.
Я сжимаюсь, жду, как он скажет, что Молли меня не заслуживает, или что он знал, что она именно так и поступит, или пообещает ее убить.
Но вместо этого он просто спрашивает:
– Как быстро ты можешь добраться до Нашвилла?
Одна мысль о том, что я окажусь там вместе с ним и моей семьей, – это что-то типа включения огней на рождественской елке в темной комнате. Я словно вижу свет!
Да, мне именно это и требуется.
– Вероятно, к завтрашнему вечеру, – говорю я.
– Бери билет. Прямо сейчас.
Он немногословен, как и всегда, и это успокаивает. Старший брат уверенно отдает приказы и точно знает, что нужно делать.
– Хорошо, – говорю я.
– Эй, Сет?
– Да?
– Ты все это переживешь. И больше так плохо, как сегодня вечером, тебе не будет никогда.
От его доброты я ломаюсь.
– Я так сильно ее люблю, Дейв, – рыдаю я.
– Знаю, друг. Знаю.
– Что мне делать?
– Выплакаться. Попить воды. Отправиться спать. Сообщить мне, когда прилетает твой самолет, чтобы я мог тебя встретить.
Я киваю. Все это кажется разумным. Все это я могу сделать.
– Ты скажешь маме и папе? – спрашиваю я.
– Ты хочешь, чтобы сказал?
Я совершенно точно не хочу делать это сам. Они любят Молли. Они будут убиты горем. А затем они на нее разозлятся. А по какой-то причине я этого не хочу.
– Да, пожалуйста, – прошу я.
– Тогда скажу.
– Хорошо.
Следует пауза.
– Ты этого не заслужил, друг, – говорит Дейв.
По моим щекам текут слезы. Дело не в том, чего заслуживаю я или чего заслуживает Молли, но мне просто приятно слышать эти слова.
– Да. Я сейчас пойду в дом.
– Отдохни немного. Увидимся завтра.
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Я представляю, как сижу на табурете у кухонного островка в кухне у Дейва, мальчишки у меня за плечами что-то орут про «ЛЕГО», я ем остатки запеканки из зеленой фасоли. Это что-то, за что можно держаться. Мне просто нужно не развалиться на части, пока я туда не доберусь.
И знаете что?
У меня это получится.
Я не буду сидеть на улице и дрожать. Я собираюсь сделать что-то, что может разумный взрослый человек, и посмотрю, не станет ли мне от этого лучше.
Я иду в кухню. Там дикий бардак. Это хорошо. Чистить и мыть я могу на автопилоте. Я знаю, что это у меня отлично получается.
Закатываю рукава и с головой бросаюсь в дело, утешение мне приносят мыльные пузыри и процесс оттирания грязи.
На наведение порядка уходит сорок пять минут, Молли не показывается. Когда я захожу в столовую, чтобы убрать со стола, я вижу, что она там – рухнула на стул, глаза закрыты.
– Ты не спишь? – спрашиваю я, потому что она сидит ко мне спиной.
– Нет, – отвечает Молли.
– Хочешь поесть? Или мне все убрать?
Она так и не смотрит на меня, только пожимает плечами.
– Выкинь все вон.
– Я не собираюсь выкидывать вон весь ужин, приготовленный на День благодарения.
– Значит, не выкидывай.
Она встает и разворачивается. Выглядит она ужасно. Мое первое желание – обнять ее, несмотря ни на что.
Но я этого не делаю.
Вместе этого я смотрю, как она берет вилку и вяло втыкает ее в картофельную запеканку. Молли съедает два кусочка, а когда проглатывает картошку с сыром, кажется, что она может подавиться. Затем она берет руками одну из корнуэльских кур, отрывает мясо от грудки, макает в клюквенный соус и ест. Затем хватает одну фасолину из салатницы и отправляет и ее в рот.
– Мне достаточно, – объявляет Молли. – С остальным делай, что хочешь.
Это представление приводит меня в бешенство.
– Почему ты ведешь себя как ребенок?
– Потому что я и есть ребенок, – отвечает она ничего не выражающим голосом. – Я эмоционально незрелый человек. Именно это я и пыталась до тебя донести.
Я не спорю с ней. У меня нет сил. Вместо этого я убираю со стола. Заворачиваю остатки еды и кладу их в холодильник. Может, я что-то съем позднее, когда меня не будет подташнивать.
Молли заходит в кухню. Она прихрамывает, будто у нее что-то болит.
Я рад, что я не единственный, кому физически больно.
– Прости, – говорит она, но не поясняет, за что именно извиняется. За то, что порвала со мной? За то, что ела напоказ руками с видом недовольного ребенка?
– Угу, – только и выдаю я в ответ.
– Спасибо за то, что навел порядок.
– Ну, ты готовила.
Она скрещивает руки на груди и обнимает себя.
– Я иду спать.
Сейчас только семь вечера, но я с ней не спорю.
– Уедем прямо с утра, – продолжает она.
– Хорошо, – отвечаю я, уже с ужасом думая о двухчасовой поездке на машине назад в Лос-Анджелес. – Я буду заказывать билет в Нашвилл. Ты все еще хочешь, чтобы я заказал тебе билет в Чикаго?
Она качает головой.
– Я сама с этим разберусь.
– Отлично. Я буду спать во второй спальне. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – отвечает она.
Я беру бутылку красного вина и отправляюсь с ней во вторую спальню, меньшего размера. Там две односпальные кровати, которые, как кажется, очень соответствуют ситуации.
Запиваю таблетку адвила[107] вином, морщусь при мысли о своих почках и быстро отрубаюсь. Просыпаюсь в пять утра, у меня на груди лежит незаряженный телефон, я страшно хочу есть и не понимаю, где нахожусь.
Затем я все вспоминаю. Глаза болят от слез.
Проклятье. Как же все сложилось, черт побери.
Я роюсь в холодильнике, все еще одетый в те же вещи, которые были на мне вчера. Ем свой ужин, приготовленный на День благодарения, холодным, в темноте, прямо из салатниц и подноса, а затем выбрасываю остатки в мусорное ведро. Не утруждаю себя завариванием кофе. Я полностью проснулся, меня подпитывает отчаяние.
Я принимаю душ. К тому времени как выхожу из ванной, Молли уже сидит на диване в гостиной, подобрав под себя ноги. Я никогда раньше не видел ее такой серой и изможденной. Не думаю, что она спала.
Ее сумка стоит у
