удар под ногами — на этот раз сильнее, гораздо сильнее.
— Фигаро, я ничего не понимаю. — Лицо барона посерело, пальцы мелко подрагивали. — Вы утверждаете, что мне промыли мозги?
— Да. — Следователь кивнул. — Но к этому мы еще вернемся. Для начала мне хотелось бы прояснить причину вашего… кхм… состояния. Вам известно, что такое филактерия?
— Разумеется. — Барон нервно хохотнул. — Мне только интересно, откуда это известно вам. Мне почему-то не кажется, что это преподают в Академии.
— У меня были хорошие учителя. — Фигаро прикрыл глаза. — Но речь не об этом. Итак, филактерией называется некий предмет, в который пересаживается сознание реципиента, структура его ауры, короче, все то, что можно было бы назвать «душой». Человек, которого перенесли в филактерию, может далее существовать рядом с ней либо в виде бесплотного духа, либо, при определенных условиях, проявляться в некоем псевдо-теле. Это так называемые филактерии первого типа. Но есть и второй тип: когда в филактерию «пересаживают» не сознание, а источник жизненности, так сказать, «корень» человека. В этом случае тело не умирает, а становится бессмертным и неуничтожимым — до тех пор, пока не будет разрушена филактерия, разумеется. Такую процедуру еще называют «вита-децентрализацией». Это колдовство сложное, трудоемкое и весьма темное, так как требует человеческих жертвоприношений и прочих неаппетитных ритуалов. Но результат до такой степени схож с тем, что я наблюдаю перед собой, что сомнений у меня уже не осталось.
…опять удар — эфирная пульсация прямо под ногами. И сразу же за первым — второй. Тум. Тум.
— Фигаро, — Оберн покачал головой, — вы спятили. Да, думаю, я мог бы создать филактерию второго типа. Знаний и оборудования у меня хватало. Жить вечно — о да, это была моя идея-фикс. Но филактерия… Как-то даже не знаю… Или… Вы имеете в виду, что это сделал кто-то другой? Создал мою филактерию, а мне стер об этом память? Но мой эксперимент… Расчеты… Я ничего не понимаю.
— Я тоже ничего не понимал. Пока не нашел пропавший гобелен.
— Что? Какой еще, к черту, гобелен?
…тумс. Тумс. Тумс!
— Точнее, место, где гобелен висел. В коридоре рядом с нашей спальней — великолепная подборка гобеленов: замок Шератон с разных ракурсов, и даже в разрезе. Но пары гобеленов нет — пропали. Однако же я нашел и гобелены, и каталог, в котором есть их прекрасные миниатюры. Пришлось, правда, изрядно поглотать пыли — я нашел их на чердаке, в куче старых тряпок.
— На кой ляд вам понадобились старые гобелены?
— Меня царапнула одна ваша фраза. Вы сказали, что в замке нет катакомб — только винные погреба. Но в легендах об этом месте, которые так любят местные поселяне, фигурируют строители замка и их рассказы, в которых упоминаются именно что обширные катакомбы под Шератоном. Казалось бы — зачем барону Оберну врать о такой мелочи? Тем более что барон решил свести счеты с жизнью. Очень, очень странно. И тут же я натыкаюсь на пропавшие гобелены, которых, кстати, два: на одном изображены взрывные работы при создании этих самых катакомб, а на другом — чуть ли не подробная карта замковых подземелий. А потом я не нахожу во взорванной башне никаких следов аппарата, о котором рассказывает барон. И — флеш-рояль! — барону редактировали память. Что все это значит? Что дает нам в общем?
— Что?
…на барона страшно было посмотреть: серое как штукатурка заострившееся лицо, судорожно прыгающий вверх-вниз кадык, провалившиеся куда-то вглубь черепа глаза. Но самым жутким было ярко-алое сияние вокруг его фигуры: сейчас оно стало гораздо заметнее и пульсировало. Пульсировало, как внезапно понял следователь, в одном ритме с эфирным «барабаном» под ногами.
Тумс-тумс-тумс-тумс!
— Там, под замком, в глубине катакомб — ваша филактерия, контейнер в котором вы заперли свое сердце. Во время кровавого ритуала — на него, так понимаю, и пошли эти ваши разбойники — вы вырвали сердце у себя из груди и стали бессмертным, неуничтожимым существом. А потом зачем-то — этого я до сих пор не понимаю — стерли себе память об этом, подсунув воспоминания о некоей «машине вечной молодости», которой никогда не существовало, предварительно аккуратно уничтожив или спрятав все, что могло бы напомнить вам о тайнике, где хранится ваша жизнь. Именно ваше сердце бьется там, внизу, порождая эти эфирные волны, подтачивающие реальность вокруг, словно соль разъедающая снег.
— Машина была, Фигаро! — заорал Оберн, взлетая над креслом. — Она была! Вот, вы сами нашли рисунок, на котором она изображена!
— Я его не нашел, — следователь грустно вздохнул. — Я его нарисовал. Совершенно, между нами говоря, от балды. И ваше сознание тут же приняло эту игру, дополнив свежими подробностями вроде «позиционирующей антенны». Так и работает динамическая «затычка» для памяти. Простите.
Барон замер. Его лицо словно разбилось изнутри, не в силах отразить переполнявшие Оберна чувства. Но, что хуже всего, пульсирующее свечение вокруг барона становилось с каждой секундой все ярче.
Тумс! Тумс! Тумс-тумс-тумс!!
Откуда-то из древних коридоров внезапно прилетел ледяной ветер, мгновенно потушив свечи в золотых канделябрах. Воздух в зале мгновенно остыл; дыхание Фигаро превратилось в клубочки осыпающегося инеем пара. Морозные изразцы расцвели на оконных витражах; тарелки и кувшины приподнялись над столом и со звоном рухнули обратно.
Черт лица барона уже не было видно; фигура Оберна пылала ярким алым светом. И следователь понял: еще секунда, и мощнейший эфирны выброс просто сотрет это место…
Бамс!
Звук был громкий и сочный, словно корову треснули по заднице доской. И тут же мир пришел в себя — в зале резко потеплело, в камине вновь вспыхнул огонь, а пламя вокруг фигуры барона напротив потускнело. Оберн издал звук схожий с бульканьем; его глаза закатились, и барон мягко спланировал на пол, явив взору Искру, сжимавшую в руке слегка погнутую кочергу.
— Мда, — девушка покачала головой, — навели вы шороху, господин Фигаро. А так хорошо сидели.
— Святый Эфир… — следователь, наконец, выдохнул, — вы умудрились вырубить барона… кочергой?
— Ну а что? — Искра пожала плечами. — Мне батя как говорил: ежели видишь какую чудь — берешь железный прут потолще и лупишь со всей дури. Всегда работает.
— Ага. — Фигаро икнул. — Работает.
— И что дальше? — в разговор вмешался Сальдо. — Долго он пробудет без сознания? И что это вообще было?
— Я так понимаю, — следователь сглотнул и поежился, — проблема в психическом конфликте, который барон, сам того не желая, спровоцировал этой своей редактурой памяти. Он то ли отчаянно хотел что-то забыть, либо… даже не знаю. Теперь я случайно спровоцировал у Оберна нечто вроде психоза, и часть его жизненности запертая в филактерии пытается
