Читаем без скачивания Оттепель - Роман Смирнов

Василевский кивнул.

Тишина. Не долгая — несколько секунд. Но секунды эти были тяжелее, чем всё, что Василевский слышал в этом кабинете за полгода, потому что в них было не раздражение и не упрёк, а то, что хуже: понимание. Сталин понимал. Понимал, что наступление было проведено правильно — Василевский не ошибся ни в одном расчёте, Кирпонос не потерял ни одной дивизии, Конев не подставился под контрудар. Всё было сделано так, как должно быть. И результат — тридцать один километр и шестнадцать тысяч убитых — был не провалом, а потолком. Тем потолком, который ставит не ошибка командования, а качество противника.

— В лоб не выйдет, — сказал Сталин.

Василевский кивнул.

— Нужно менять обстановку, — продолжил Сталин, и Василевский услышал в этих словах не вопрос, а начало, и начало это было направлено не на карту, а за карту, туда, где линии фронтов кончались и начиналась политика.

— Значит, будем менять обстановку вокруг фронта, — сказал Сталин. — Финляндия. Молотов ведёт переговоры через Стокгольм с начала сентября. Маннергейм тянет. Нужен аргумент. — Сталин помолчал. — Вызовите Королёва на следующую неделю. Я скажу ему, какой.

Глава 37

Задание

Королёв приехал в Кремль двадцать восьмого сентября, в четыре часа дня. Вызов пришёл накануне вечером, через директора завода в Химках: завтра, шестнадцать ноль-ноль, с собой Глушко. Тема — при встрече. Королёв не задавал вопросов: по телефону не задают. Сталин вызывал его дважды за всё время, и оба раза тема при встрече оказывалась такой, что хорошо, что по телефону не сказали.

Глушко ехал с ним в одной машине, полуторке с брезентовым верхом, которая была закреплена за заводом и которая пахла бензином и кислотой, потому что на ней же возили канистры на испытательную площадку в Софрино. Глушко сидел молча, руки на коленях, и руки были в ожогах, как всегда, и в тусклом свете, проникавшем сквозь брезент, ожоги казались темнее, чем были.

— Как думаешь, зачем? — спросил Королёв, когда машина проехала Белорусский вокзал.

— Не знаю, — сказал Глушко. — Но если бы хотели закрыть программу, не вызывали бы двоих.

Это была логика двигателиста: если машину разбирают, снимают одну деталь за другой, а не тащат всю на стенд. Королёв усмехнулся и больше не спрашивал.

В приёмной их не держали. Поскрёбышев кивнул: проходите. Кабинет, стол, карта. Сталин за столом, в кителе. На столе, кроме обычных папок, лежал развёрнутый лист — карта Финского залива, крупного масштаба, с островами, с глубинами, с отметками фарватеров.

— Садитесь, — сказал Сталин. — Сергей Павлович, скажите мне одну вещь. Изделие двести двенадцатое. Сколько единиц готово.

— Шесть, — сказал Королёв. — Три прошли приёмочные испытания, три на доводке. К концу сентября будут все шесть.

— На какую дальность оно летает?

— По паспорту двести десять. По испытаниям от ста девяноста до двухсот тридцати, зависит от ветра, температуры и топливных клапанов.

— А точность?

— Круговое вероятное отклонение два — два с половиной километра на дальности двести. На меньшей дальности точнее: на ста пятидесяти километрах — полтора километра.

Сталин выслушал. Потом повернул карту Финского залива так, чтобы Королёв и Глушко видели её одинаково, и пальцем указал на точку в восточной части залива.

— Лавенсаари. Наш остров, гарнизон, аэродром. Знаете?

— Знаю, — сказал Королёв. — Королёвская батарея стотридцаток, полк морской пехоты. Скалистый, северо-западный мыс открыт в сторону моря.

— Отсюда, — сказал Сталин и провёл пальцем от Лавенсаари на северо-запад, к берегу Финляндии, — до Хельсинки сто пятьдесят — сто шестьдесят километров. Порт Хельсинки. Военно-морская база Катаянокка.

Палец остановился. Королёв смотрел на карту. Глушко смотрел на Королёва.

— Три изделия, — сказал Сталин. — По порту. Октябрь.

Тишина. Не долгая — три секунды. Но три секунды, в которые Королёв перестал быть конструктором, думающим о дальности и отклонении, и стал человеком, который понял, что его машину сейчас используют не на полигоне и не на испытании, а на войне, и что цель — не мишень в подмосковном лесу, а город с людьми.

— Порт, — повторил Королёв.

— Порт. Грузовые причалы, военно-морская база. Не жилые кварталы. Но я не могу вам гарантировать, что все три лягут в порт, и вы не можете мне этого гарантировать, потому что отклонение два километра, и два километра от порта — это город. Я это понимаю. Вы должны это понимать тоже.

Королёв кивнул. Не быстро и не медленно — так кивают, когда принимают сказанное не как приказ, а как факт, который нужно вместить и с которым нужно работать.

— Зачем, — сказал он. Не «зачем бомбить Хельсинки» — «зачем именно так, именно сейчас, именно тремя».

Сталин ответил. И ответ был не военным, а политическим, и Королёв слушал его с тем вниманием, с каким инженер слушает задачу, условия которой лежат за пределами его чертежа, но без которых чертёж не имеет смысла.

— Финляндия воюет на стороне Германии. Пока воюет — мы держим на Карельском фронте пятнадцать дивизий, которые нужны на других направлениях. Переговоры через Стокгольм идут с этого месяца. Молотов предложил условия: граница тридцать девятого года, нейтралитет. Маннергейм тянет, потому что рассчитывает на Бека. Рассчитывать перестанет, когда увидит, что мы можем ударить по его столице, а он не может этому помешать. Три изделия по порту — не бомбардировка. Это аргумент. Маннергейм — старый солдат, он читает аргументы лучше, чем ноты. Три взрыва в четыре утра, и его ПВО не обнаружит ни одного, — это аргумент, после которого нота из Стокгольма будет выглядеть иначе.

— Понял, — сказал Королёв.

— Валентин Петрович, — сказал Сталин, повернувшись к Глушко. — Доставка. Изделия на Лавенсаари. Что нужно.

Глушко ответил сразу, без паузы и без бумаги: цифры он держал в голове, как хирург держит в голове группу крови пациента.

— Три изделия. Каждое — ящик шесть метров на полтора. Вес тысяча сто килограммов. Перевозка морем, тральщиком или транспортом, от Кронштадта. Фарватер через минные поля — нужен опытный командир, который ходил на Лавенсаари раньше. Кислоту везти отдельно, не в баках изделий: на волне плещет, разъедает уплотнители. Заправка на месте, перед пуском. Заправлять буду сам.

— Сколько времени от доставки до готовности к пуску.

— Двое суток. Первые сутки — сборка рам на площадке. Нужен твёрдый грунт, скала лучше всего, бетон — если есть сапёры. Вторые сутки — заправка, проверка автопилотов, выставление азимутов. Иванцов считает азимут, ему нужны точные координаты точки пуска и точки цели. Координаты Лавенсаари у меня есть, координаты порта Хельсинки — нужны от штаба флота.

— Получите, — сказал Сталин. — Координаты,