Читаем без скачивания Орлица Кавказа (Книга 2) - Сулейман Рагимов

Можно сказать и так: Зангезур - это сила!

Та сила, которая совершенно сломила уездного начальника, полковника Белобородова. Та сила, которая поставила в весьма сложное положение перед наместником гянджинского генерал-губернатора. А самого наместника - в столь же незавидное положение перед Петербургом.

Да, да, так и запомните: зангезурцы никогда не бросятся в ноги своим покорителям!

Все эти мысли каждый день и час пульсировали в сердце Хад-жар. Не покинули они ее и в этот момент; однако, скажем прямо, горела она не столько чувством гордости, сколько казалась озаренной пламенем своей любви. Она предвкушала, что уже недалек тот час, когда так или иначе, но перед ней растворится дверь темницы и на пороге окажется он, муж, любимый, единственный, ее Наби.

- Вот я и пришел к тебе, Хаджар, дочь Ханали...

- Зачем же ты пришел, славный Гачаг Наби?

- Увидеть тебя, Хаджар...

- Но ведь ты совсем недавно смотрел мне в глаза, сын Ало?

- Да, смотрел. Скажу больше - именно я в тот день открывал дверь твоей камеры...

- Зачем ты приходил тогда, сын Ало, и зачем пришел теперь?

- Тогда я пришел, чтобы поддержать в твоем сердце надежду и любовь, дочь Ханали, а теперь пришел, чтобы взять тебя за руку и увести за собой!

- Где ты, Наби? - вздрагивала Хаджар, потому что видение растворялось во мгле и не на чем было ей остановить свой взгляд. - Приходи! Спаси меня! Увези меня в горы!

Хаджар не знала, откуда придет Гачаг Наби в каземат. Может из-под земли явится, может, с неба соколом упадет. Но он обязательно будет здесь, чтобы снять со своей подруги оковы и вернуть ее в трудную, но прекрасную жизнь, из которой она была столь безжалостно вырвана.

А когда она выйдет...

Дойдя до этого порога в своих размышлениях, дочь Ханали наглядно показала нам, что не зря ее называют львицей. Потому что мечты, которые ее обуревали, остались бы непонятными не только любой другой женщине на земле, но и едва ли один из тысячи мужчин смог бы так рассуждать и чувствовать. Оказавшись на свободе, в первый же час Хаджар направила бы свои стопы...

Нет. Пока не надо рассказывать дальше. Всё так удивительно и странно, что не стоит прежде времени рассказывать о ее планах. Дай аллах, чтобы свершилось, наконец, освобождение, а потом уже придет черед всего остального.

И перед воспаленным взором Хаджар вновь и вновь вставало любимое лицо:

- Кто я без тебя, мой Наби?

- Кто я без тебя, моя Хаджар?

- Ты смел и прекрасен, мой Наби!

- Ты смела и прекрасна, моя Хаджар!

- В бою и любви... В бою и любви...

Истомленный долгой тишиной, чуткий слух Хаджар ловил шорохи, доносящиеся извне. Уже несколько дней как ей стало казаться, что она слышит слабые звуки где-то в глубинах земли. Теперь эти звуки становились отчетливей, и она могла уже сказать с уверенностью: шум приближается. А с ним приближается и минута, когда порвутся, словно паутина, железные цепи, и она взлетит в бескрайнее небо свободной птицей...

Глухой стук кирки о пористый камень был для нее слаще райской музыки. Тем более, что она не сомневалась - кирка эта в руках ее любимого!

Хаджар чутко прислушивалась и к шагам надзирателя, бессменно дежурящего перед камерой. Мерно и непрестанно раздавались они по гулкому коридору, отдаваясь эхом в каменных крутых арках.

Раз... Два... Три... Пять... Десять... Пятнадцать... От угла до другого угла - потом всё сначала.

Но вот - шаги сбились и затихли...

Что там? Что произошло?

- О, Наби! Скорей! Выпусти меня отсюда!

- А не ты ли говорила мне, Хаджар, что не к лицу орлице попадать в неволю, а уж попав,- не вырваться самой, а?

- Говорила, Наби, говорила...

- Ну, а что теперь?

- Теперь я взываю к тебе! Приди, Наби! Цепи мои тяжелы, силы мои истощены... Спаси меня, Наби!

И опять образ любимого расплылся в ночи. Вместо него вдруг перед глазами появился генерал-губернатор в великолепном мундире, шитом золотом; его кресты и эполеты сверкали во мраке. Он смотрел на Хаджар и улыбался зловеще. А за ним вдруг возникла громадная фигура самого императора, еще более величественного и надменного. Он даже не смотрел в ее сторону, но Хаджар не могла не ощутить презрение царя к ней и ко всем маленьким людишкам, составляющим его великий народ.

Ах, не цепи страшны. Они из того же железа, что и ободья колес на долговязых арбах, везущих зерно в амбары с мирных полей. Что цепи? Отдать их в золотые руки мастера Томаса, и он превратит их в нужные и полезные вещи... Собрать бы цепи и кандалы из всех казематов - каждому быку и ослику хватило бы на подковы, чтобы они не скользили, не сбивали копыт в своих ежедневных добрых трудах... Не цепи страшны, нет. Люди страшны, которые готовы одеть оковы на каждого, кто ищет справедливости. Исчезни они - и солнце, взойдя на небеса, озарит лачуги бедняков теплыми лучами счастья и благоденствия. Станут прекрасными и спокойными плодородные долины Зангезура и крутые склоны, покрытые курчавой растительностью.

Если бы каждый пользовался плодами рук своих, если бы каждый оставался хозяином в собственном доме - какой прекрасной стала бы жизнь! Но - где эти дни? Откуда придут они на нашу землю, если мы не призовем их сами?

Влажные огромные глаза Хаджар подозрительно заблестели.

- Увидим мы эти чудесные дни. А не увидим - значит, их дождутся другие и вспомнят нас добрым словом.

Глава восемьдесят вторая

Страшным был мир в те дни. Нигде не было просвета для того, кто трудился, не разгибая спины. Были, конечно, и тогда люди, которые понимали, что впереди обязательно замаячат светлые дни! Но таких провидцев было не много. Большинству жизнь казалась бессрочной каторгой, к которой они приговорены еще до своего рождения и от которой невозможно избавиться никакими силами.

Но если бы каждый раб стоял покорно, согнув плечи и склонив перед угнетателями голову - то тому, что происходило - действительно не было бы конца. Потому что ни власть, ни закон не пощадили бы его и не нашли повода проявить милосердие.

Власть всегда была против трудового человека.

Нет покорности, которой она осталась бы довольна, нет той меры униженности, которая показалась бы ей достаточной.

Когда же раб противоречил господину, то тот приходил в звериную ярость. Если у него была плеть - он ею полосовал ослушника, если под рукой была палка - он ее пускал в ход. А могло и так случиться, что забивал насмерть, не чуя ни угрызений совести, ни вины. Даже наоборот, еще и кичился, похваляясь перед женой и домочадцами - вот я каков. А другим рабам это было наукой, чтобы знали, что их ждет, если они вдруг да осмелятся...

Все это правда. Но правда и то, что чем дальше, тем больше становилось тех, кто уже не в состоянии был мириться с положенной ему от бога судьбой и кто готов был скорее отдать жизнь, чем признать, что именно такая участь уготована ему до конца его дней на земле.

Однако неравенство как было, так и осталось. Чиновники зверствовали с той же неукротимостью; прислужники государственного аппарата ничуть не смягчили своих волчьих аппетитов. А тюрьмы, и прежде не пустовавшие, теперь оказались набитыми до отказа.

Тесные камеры с крохотными окошками, через которые никогда не проникало солнце, поглотили лучших людей; тюремщики - от губернаторов до околоточных надзирателей, распоясывались все больше, упиваясь собственной безнаказанностью.

Присяжные говоруны с пеной у рта доказывали, что чем больше тюрем, тем меньше смутьянов, а следовательно, тем спокойнее и привольнее живется остальным, благонамеренным гражданам.

Однако прежние устои уже не казались столь монолитными и несокрушимыми. Дух свободы достигал даже тюремных камер. В острогах и казематах начались мятежи.

Так что - не только к любимой жене пробивался сквозь толщу всевозможных препятствий Гачаг Наби, когда, не зная отдыха, он разгребал тяжелые валуны в конце подземного хода, ведущего из пещеры в гёрусский каземат. Не только Хаджар надлежало ему спасти, не только друзей и соратников, томящихся в той же темнице. Не задумываясь об этом, Гачаг Наби подрывал и сами устои самодержавия, и каждый удар его кирки был ударом по всей чудовищной машине царизма. Не он один подтачивал основы опостылевшего правопорядка, но его труд оказался своевременным и нужным. С каждым сантиметром его продвижения приближался одновременно и тот день, когда распахнутся со скрипом все окованные ржавым железом двери крепостей и выйдут из подземелий те, кто никогда не был лишен свободы, если бы предстал перед судом праведным.

Нет, не судам, управляемым властью, нужно решать судьбы людей. Сам народ должен судить, и только он! Пусть самые старые, самые мудрые и опытные, уже поднявшиеся над житейскими пристрастиями и плотскими радостями, решают правоту и виновность каждого... А такие, как "око его императорского величества" должны занять свое место в мусорной яме истории - раз и навсегда. А если не получится такого - тогда пусть пойдет в ход веселый клинок Гачаги Наби и сотни его собратьев. Ибо неправедным должна быть уготована неправедная смерть.