Читаем без скачивания Детектив и политика. Вып. 1 - Гийом Апполинер

Заложники многолетней изнурительной драки с «должностными патриотами» (опирающимися на поддержку сверху), солдаты закона, свято ненавидящие новых «столбовых дворян», едва не пропивших Родину, эти следователи верят только в ленинские идеи, хотя им, как никому еще, часто приходится сталкиваться с лжеленинцами. Первого секретаря Кашкадарьинского обкома партии Р. Гаипова называли в его окружении «нашим Лениным». Тем не менее, когда его арестовывали (он покончил с собой за несколько секунд до ареста), местные органы пришлось дезинформировать относительно цели служебного визита членов группы. Иначе нельзя было рассчитывать не только на успех операции, но и на их личную безопасность. Это не преувеличение — одно из покушений на группу санкционировал бывший министр внутренних дел Узбекистана К. Эргашев. Бывшего первого секретаря Бухарского обкома задерживали с не меньшими предосторожностями. И, как выяснилось, меняли номера на машине не зря — телохранители новоявленного «бухарского эмира» соорудили оперативную погоню за машиной, в которой следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Николай Иванов ранним утром увез из загородной резиденции бывшего первого коммуниста одной из богатейших областей страны.

Да, чего-чего, а фактов, дискредитирующих звание партийного работника, работающие в группе юристы выявили и выявляют предостаточно. И делают это, не взирая на громкие должности и высокие звания. Ох и тоскуют, наверное, разоблаченные группой нувориши от партии по былому лихолетью пятидесятилетней давности! Вот бы, наверное, думают, спустить на этих неугомонных правдоискателей свору услужливых ежовых и берий, те бы живо обернули исследующих белые пятна коррупции «злобными очернителями» отцов городов, областей и народов.

Следователи не желают останавливаться у огороженной красными флажками запретной зоны, в которой вельможи хотели бы чувствовать себя безнаказанно. Почему иные должности и звания должны гипнотизировать юристов и вынуждать их забыть о Конституции и ленинских заветах? Ведь история знает поучительные прецеденты, когда, допустим, Владимир Ильич Ленин приходил к следователю и помогал ему в расследовании дела бывшего чекиста — бандита Пантелеева. А ныне члена ЦК невозможно опросить даже в качестве свидетеля без кучи формальностей, ни в каком законе, кстати, не оговоренных (ни в УК, ни в Уставе партии, нигде!). Отчего следователь должен неметь, когда видит, что — как пел когда-то молодой бард — «вверх и в темноту уходят нити»? Неужели шестнадцатилетнего мальчишку, похитившего соседский велосипед, можно со спокойной совестью и без хлопот упечь лет на пять, а секретаря республиканского ЦК, укравшего у своего народа миллионы, «не можно»? Да что там! И на пенсию-то не отправить! Сколько таких циничных историй, сколько списанных в архив дел «с кляпом во рту и путами на руках…».

Остановившись на полпути, не доведя работу до конца, не вычистив добела отечественные авгиевы конюшни, мы, общество, безусловно упустим этот последний прекрасный шанс, который нам предоставила история, — Перестройку.

Референдум

Юлиан Семенов

37–56

Цикл новелл Ю. Семенова «37–56» был написан в начале 60-х годов, когда писатель работал над повестью «При исполнении служебных обязанностей», одной из первых в ряду так называемой «антикультовской прозы», которая с 1961 года никогда не переиздавалась в СССР.

Гонорар от публикации автор передает в фонд Мемориала жертвам сталинизма (счет № 700 454 в Операционном управлении Жилсоцбанка СССР).

Летом тридцать седьмого

Нас тогда на Спасо-Наливковском осталось трое: Витек, Талька и я. (Раньше с нами всегда был Юрка Блюм, но после того, как забрали его отца, он переехал куда-то на Можайское шоссе.) По утрам мы собирались возле шестого подъезда, читали по складам «Пионерку», играли в «классики» или «штандер», а потом ходили по этажам — смотреть опечатанные квартиры. Каждую ночь в нашем доме опечатывали несколько квартир. Иногда их опечатывали сургучом, и тогда мы уходили ни с чем, но если сургуча не хватало, опечатывали воском или пластилином; мы осторожно соскабливали его, лепили солдатиков, опускали их в лужи, и они становились совсем как оловянные.

— Говорят, вчера маршала Буденного арестовали, — сказал я, — за то, что у него на даче жила японская балерина.

— Откуда знаешь? — сердито спросил Талька; он не любил, когда кто-нибудь из нас первым сообщал наиболее важные новости.

— Люди говорили, — ответил я уклончиво, потому что мама настрого запретила рассказывать про то, что я слышал дома. «Ты уже взрослый мальчик, — сказала она, — ты должен понять, что сейчас надо молчать». «Почему?» — спросил я. А она стала рассказывать про врагов народа, которые теперь, благодаря нашим успехам, со всех сторон окружают родину, — будто я сам не читал об этом в «Пионерке». Родители вообще стали какие-то странные с тех пор, как отец начал меня брать с собой днем. Раньше-то он уезжал на машине к себе в редакцию, где у него были две красивейшие секретарши, которые давали мне печатать на машинке. Одна, тетя Роза, была дьявольски хороша, и я по ночам мечтал, чтобы она стала моей матерью. Я всегда мечтал о красивой матери, но свою я тоже любил. Раньше я редко видел отца, а теперь мы ходили с ним по улицам, и он расклеивал театральные афиши. А раз я крепко струхнул. Я в последнее время часто слышал, как он по ночам тихо говорил матери:

— Краснощекова забрали, а Курочкина поставили к стенке.

Я сначала не понимал, что значит «ставить к стенке». Мы, когда играли в «штандер», тоже ставили к стенке, чтобы удобнее было целиться теннисным мячом в того, кто проиграл. А когда отец сказал про дядю Сашу, что его тоже «поставили к стенке», мать охнула и тихо спросила:

— Неужели Сашу тоже расстреляли?

Стало быть, «расстреливать» и «ставить к стенке» — одно и то же, понял я. Так вот, в воскресенье мы поехали с отцом в Парк культуры. А в вагоне метро ехал один пьяный в лыжных брюках с коричневыми штрипочками, на которые он то и дело наступал каблуками. Когда мы вышли из вагона на станции «Коминтерн», пьяный ударил отца по голове. Отец закричал:

— Перестаньте хулиганить! Я вызову милицию!

Образовалась толпа. Подошел милиционер и сказал отцу:

— Гражданин, не мешайте проходу, станьте к стенке.

Я заревел со страху, решив, что отца сейчас будут расстреливать. Я стал хватать его за руку и тащить вверх, на улицу, где было солнечно, и гудели машины, и не было этого страшного кафельного полумрака. Пальцы у отца сделались холодными, а еще я увидел, как у него затряслось колено, когда милиционер стал требовать паспорт. На улице отец взял меня на руки и прижал к себе, как будто я маленький. Я обнял его за шею, а она у него тряслась, и мне стало стыдно, и я испугался, как бы все не заметили, что он дрожит.

…Витек начертил на асфальте новые «классики» с большим «огнем» и начал скакать первым. Он великолепно скакал, — и «квадратиком», и «змейкой», и «через раз», и «вслепую». Он лучше всех играл в «штандер» и никогда не мазал мячом, если целился в проигравшего. Он был единственный из нас, кто не обижал девчонок и не скрывал, что влюблен в Алку Блат. Вообще, Апка была не по годам серьезным человеком и знала всю правду о семейной жизни. Когда я сказал ей, что у вождей нет пиписек, она хохотала до слез.

— Вот что, — шепнула она, подойдя к нам. — Но дайте честное октябрятское, что никому не скажете.

Мы дали честное октябрятское.

— Мне стало известно, — сказала она, — откуда берутся дети. Они рождаются.

— Это понятно, — сказал Витек. — А как?

— Очень просто, — ответила Алка Блат. — Для этого надо очень крепко обнять друг друга и поцеловаться.

Мы с Талькой начали презрительно смеяться, а Витек подошел к Алке и сказал:

— Я хочу, чтобы ты родила мне ребенка!

— Ну, пожалуйста, — ответила Алка Блат.

Витька обнял ее и поцеловал. Мы с Талькой стояли потрясенные. Потом Талька покашлял в кулак, полистал «Пионерку» и сказал:

— Я тоже хочу ребенка.

Алка вопросительно посмотрела на Витька. Тот сосредоточенно скакал в «классиках» и ни на кого не глядел.

— Он мне друг, — убежденно сказал Талька, — он разрешит.

— Давайте, — вздохнул Витек, — только побыстрей.

Но только наш Талик обнял Аллу Блат и начал примериваться, как бы ее поцеловать, Витек пустил камень, который гонял по «классикам», прямо в Талькину ногу. Талька завыл, потому что камень попал в косточку, а она электрическая, в глазах темнеет от боли. Талька скакал на одной ноге и плакал. Алка смеялась и, уперев руки в бедра, говорила, как ее бабушка:

— Какой же ты мужчина, если плачешь?! Нет, только мы, женщины, умеем переносить боль!