Все прошло обыденно, даже скучно. Тормант подошел к Туране и подал ей склянку с древесным молочком - убогая схватила дурман и выпила его залпом. После этого она села на свою кушетку и стала что-то напевать, блаженно улыбаясь. Чай с сонными травами для Гирма жрец выплеснул в ночную вазу у кровати больного.
Толий перестал дышать, побледнел и застыл, черты его лица заострились. Тормант выждал еще четверть четверти и накрыл лицо Пастыря покрывалом. Он хотел уже выйти и объявить слугам о кончине господина, когда Турана вдруг встрепенулась и застонала. Тормант обернулся.
Древесное молочко не успело еще подействовать в полную силу. Убогая смотрела на жреца с болью и упреком.
― За что, Тормант? ― хрипло произнесла Турана.
― Толий?
― Что ты сделал со мной?
Тормант подошел поближе, взял со столика бокал с вином, отпил и одобрительно причмокнул.
― Действительно, хорошее вино. Счастливчик - твой Гирм.
Турана схватилась за горло и захрипела, она пыталась встать, но ноги в бархатных туфельках разъезжались на гладком полу.
― Ты сказал, что мы похожи, ― медленно произнес пастырь четырех строк. ― Это не совсем так. Ты, верно, не знал, но я даже не именитый - простой адман. Матушка моя всю жизнь уговаривала моего отца, такшеарского торговца, купить титул, но тот считал это глупостью и капризом. Нет такого рода - Эшир. Я сам его придумал, став поклонником Храма.
― Золото, ― просипел Толий устами медиума.
― Что мне твое золото? У меня будет все, что я пожелаю, ― Тормант улыбнулся. ― Думаешь, ты один умел гонять пленсов по междумирью? Я тоже не сидел сложа руки. Только интерес у меня куда серьезнее. Я сколочу ту армию, о которой ты так много толковал, пока не обленился и не оброс роскошью. Армию голодных, мертвых духов. Я уже обзавелся медиумом. Он не хуже твоей Тураны, и мне не приходится поить его дурманом, чтоб он не придушил меня как-нибудь во сне. Видишь ли, Толий, я стал смерть победившим из-за таких лживых мерзавцев, как ты, ― купился на ваши обманные обещания. Каждый раз, когда смотрюсь в зеркало, читаю на скулах, что назад дороги нет. Но я не жалею. Я потребую у мирозданья компенсацию. Прости, Толий, ты мог мне помешать. Передавай от меня привет Домину. Ты ведь с ним на короткой ноге?
Турана смотрела на откровенно издевающегося жреца с ненавистью, но древесное молочко, самое крепкое из того, что смог найти Тормант, уже подействовало в полную силу. Госпожа склонила голову на грудь. Жрец нагнулся над женщиной, случайно пролив вино из бокала ей на руки. Алые капли были похожи на кровь.
Тормант подумал, что Толий наверняка попробует прорваться на Эту Сторону. Жрец потратил целый сезон на чтение древних книг и общение с пленсами через Борая. Он понял, что жрецы, подобные Толию, всегда держали простых пастырей в неведении (впрочем, большинство из высших искренне верило в собственную болтовню). Пастырям малых строк надлежало уверять поклонников в том, что в новые времена Той Стороной правит Домин, Повелитель, способный оказывать покровительство душам, обратившимся к Храму Смерть Победивших. Все было ложью с самого начала, с ужасом осознал Тормант после очередного транса Борая. Никто не мог победить смерть - Сюблим был прав. Никто не откликнулся на многочисленные призывы Торманта, никто не заговорил с ним устами никчемыша, кроме голодной мертвой швали, заблудившейся по пути в преисподнюю. Жрец по привычке поминал Домина, но все реже думал о нем как о своем Повелителе.
Боги и демоны, как и прежде, рождались среди людей, участвуя в вечной игре - сражении добра и зла, души скользили по вечному циклу, и зависшие в Куртине пленсы искали дыры в Домах, чтобы присосаться к живым потокам. Даже у пленсов был шанс получить прощение и вновь родиться людьми. Но души бесовиков, обманывающих людей и превращающих их в носителей для жадных паразитов, становились проклятыми и скатывались в низ цепочки перерождений, воскресая неразумным зверьем или превращаясь в безмозглых тхуутов. У Толия не было шанса. У Торманта его тоже не будет, случись ему ошибиться. Поэтому он будет очень осторожен.
Жрец впустил слуг и обнял за плечи подавленного Гирма. Смахивая несуществующую слезу, Тормант поведал юноше об особом отношении к нему покойного пастыря. Молодой человек был ошеломлен, узнав, что вмиг превратился из бедного провинциала в одного из самых богатых владетелей Патчала. Он упал на колени перед мертвым 'благодетелем' и целовал его посиневшие пальцы. По добытым у лакея сведениям, Тормант знал, что Гирм не слишком тяготел к вере 'смерть победивших', и оставался при Толии лишь по необходимости и предсмертной просьбе отца-бесовика. Жрец предполагал, что молодой человек вряд ли захочет продолжить дело опекуна.
Тормант покинул дом на острове, но вначале на берегу озера заставил никчемыша проверить междумирье. Где бы ни находился дух мертвого пастыря, но на призыв медиума он не откликнулся.
432 год от подписания Хартии (сезон весны)
Филиб
Филиб обмакнул кончики пальцев в чащу с древесной краской у дверей зала, растопырил их, чтобы подсохла чернота. Он затравлено озирался вокруг, выдернутый из того смятения, в котором пребывал последние семидневы. Скулы уже зажили, но шрамы, оставленные Толием и перечеркнувшие татуированную строку, теперь долго будут видны. Словами младший чиновник признал всю свою вину, все ошибки, но надменного жреца, поднявшего на него руку, прощать не собирался.
Мать Филиба была бершанка, красавица, которую его отец, глуповатый, неуклюжий моряк, на свое счастье и несчастье выкупил из рабства. Бершанская кровь оказалась сильнее отцовой. Филиб был красив и мстителен. Если бы Толий сам не сдох, Филиб нашел бы способ с ним поквитаться.
Да, он совершил глупейший промах, но разве он провалил важное задание в одиночку? Вся его вина лишь в том, что он послушал Лакдама и согласился на его план.
Табеллион в Предгорье вел себя, как столичный аристократ, плетя интриги, играя и жеманясь, а в результате сам себя переиграл и перехитрил. Весь план его - обвинить владетеля Тай-Брела в измене и устроить показательный суд над посягающими на корону - с первых дней показал свою несостоятельность. Таймиир не пошел на уступки, наоборот, настроил против бесовиков всех окрестных именитых. Местные устроили паломничество к выкопанному из земли гробу Добрейшей. Никто не поверил в самоубийство одной из подозреваемых в заговоре девиц, которую Лакдам выбрал, ткнув наугад пальцем. (Оказалось, ткнул в самую набожную и благопристойную, и Предгорье тут же обвинило бесовиков в убийстве.) Марф, такой же безумный, одержимый смертью поклонник одной строки, нанятый Лакдамом в каком-то зловонном кабаке, успел только отчитаться табеллиону, что устранил возможную наследницу Магреты, прежде чем сгинуть в коварных горах. А тут еще по пути в столицу тело королевы сгорело, и сам старший табеллион погиб. Оставшиеся девицы разбежались кто куда, и Филиб, как мальчишка перед поркой, стоял перед Высшим на коленях и доказывал, как опасны воспитанницы Магреты, как полнятся слухами северные земли. Если бы Лакдам согласился на его план, девушек посадили бы в карету и вывезли в тихое место, 'поговорили' бы с ними по душам, а потом упокоили бы по-тихому, наврав что-нибудь опекуну.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
