Читаем без скачивания Королевская аллея - Франсуаза Шандернагор

Я избегала этих широких прямых аллей, где свободно хозяйничали стихии, укрывалась в недрах «зеленых лабиринтов» и там, сидя на бортике водоема, наблюдала за плавающими карпами.

По мнению Короля, карп являл собою истинно царственную рыбу, единственно достойную, благодаря величественным повадкам и роскошному сверкающему облачению, плавать в водоемах Короны. И потому водоемы эти украшались под стать своим благородным обитателям — либо фаянсовыми плитками из Невера и Голландии, либо перламутром и полудрагоценными камнями. Карпы, живущие в сих великолепных водах, блистали самыми фантастическими красками: у одних чешуя отливала золотом и серебром, у других играла дивными голубыми и пурпурными отблесками, у третьих была усеяна яркими пятнами, белыми и желтыми, черными и красными. Когда чешуя блекла, хозяин приказывал своим художникам подкрашивать ее и, вдобавок, надевал на рыб жемчужные ожерелья. Он кормил их из рук и нарекал прелестными именами, в остальном же заставлял жить точно, как своих придворных, то есть, без конца переселял с места на место, невзирая на погоду и сезоны. Карпы долго не жили, и Король этому очень удивлялся.

Мне вспоминается один такой день, проведенный в тенистой рощице, за беседою с этими безгласными фаворитами монарха. Я опустила руку в воду, поглаживая проплывающих красавцев — Золотое Солнце, Тысячу цветов, Аврору, Радужное зеркальце. Позади меня, на беломраморной скамье в глубине беседки, болтали и смеялись две мои племянницы; Маргарита де Кейлюс нынче не появлялась при Дворе (он был заказан ей из-за глупой выходки, о которой я расскажу ниже), но иногда навещала меня в Марли, пока Король и его приближенные охотились.

Время от времени, отвернувшись от Авантюрина или Топаза, я любовалась этой парою молодых женщин; Маргарита была в парадном платье из серебристого муара, выгодно оттенявшего ее белокурые локоны и бледное лицо; ее красота, которой не повредили ни двадцатипятилетний возраст, ни рождение троих детей, так и просилась на холст. Франсуаза д'Обинье, нежно обняв кузину за талию, поверяла ей на ухо свои девичьи секреты; этой моей племяннице шел четырнадцатый год, и я уже начинала подумывать о ее замужестве. Тяжелая черная бархатная юбка, нарумяненные щеки, напомаженные губы, жемчуга на корсаже и прирожденная степенность делали Франсуазу значительно старше ее лет. Эти двое — улыбчивая блондинка с белоснежными пухлыми, уже вполне развитыми плечами в широком декольте, и робкая брюнеточка, скрывающая свои девичьи грудки за черным корсажем и кружевными воротничками, — составляли вместе прелестное зрелище, и живописец, верно, затруднился бы отдать предпочтение той или другой; зато мой выбор был сделан давно: воспитав и узнав досконально их обеих, я чувствовала гораздо большую привязанность к Маргарите.

Франсуаза была несомненно красива, но в ней не чувствовалось ни породы, ни изюминки; в Сен-Сире она научилась хорошим манерам, римской истории и умению достойно вести беседу, однако природа не наделила ее умом; к тому же, она держалась скованно и принужденно, напоминая мне иногда свою бедную мать; только хорошее воспитание, получаемое девочкой с самого нежного возраста, спасало ее от полного сходства с тою. Справедливости ради следует добавить, что моя племянница д'Обинье, робкая и послушная, ни разу не дала мне повода к волнениям, в отличие от племянницы де Виллет: Маргарита очаровывала всех и вся своим ангельским личиком, непринужденными манерами и пикантными речами, но нрав ее с ранних лет причинял взрослым множество огорчений. Оставив на миг свою темноволосую кузину, чаровница подсела ко мне.

— Королю решительно не везет с этими карпами, — заметила она. — Они не жильцы на этом свете. Говорят, нынче сдохла Прозерпина, и мадемуазель Леритье уже пишет «Идиллию» в память об усопшей.

— Это верно, — отвечала я. — Король сильно опечален этой смертью; он говорит, что Прозерпина понимала и слушалась его; впрочем, я не считаю это редкостью в нашем мире, — разве что среди карпов… Взгляните, — добавила я, указав на розовую рыбину, лежавшую на дне бассейна, — мне кажется, Пастель занемогла; не удивлюсь, ежели завтра она всплывет вверх брюшком.

Маргарита нагнулась к воде.

— Вы правы, тетушка… Но отчего же они заболевают?

— Я вам скажу, дорогая племянница. Они, так же, как и я, тоскуют по своей тине.

Маргарита де Кейлюс удивленно сжала губы в трубочку, затем неторопливо расправила свою широченную юбку, повернулась на каблучках и присела на каменный пол у моих ног. Склонив головку мне на плечо, она проговорила своим обычным насмешливым тоном:

— Скажите уж прямо, мадам, что тоскуете о прошедшей молодости!

Я легонько покачала головою.

— Чего нет, того нет, дитя мое. Конечно, я не стану утверждать, что, глядя на такую красавицу, как вы, не вспоминаю с грустью мой былой облик, но это не сожаление по ушедшей юности. Единственное, что делает нас совершенно счастливыми, это отрешенность, а так как отрешиться можно лишь после того, как получишь свою долю земных радостей, мы и сжигаем нашу молодость на костре наслаждений, дабы скопить это маленькое сокровище — золу славы и горестей. Если бы вы знали, как приятно вдруг осознать, что душа твоя уже достаточно богата, чтобы навсегда отринуть бурные страсти и суетные волнения, терзавшие ее ранее! Какое благо — знать, что пьеса сыграна, и погрузиться в безразличие!

Маргарита де Кейлюс встала, бросила бисквит карпам и, направившись к своей кузине, по пути шепнула мне:

— Вполне ли вы уверены, тетушка, что уже достигли этого?

«Если и не уверена, — подумала я, — то, по крайней мере, я уже близка к желанной цели». Скоро, очень скоро мне станут безразличны и судьба нации, и спасение души Короля, и мнения друзей, и способ служить Богу.

Впрочем, последнее время дела были не так уж скверны и вполне могли обойтись без этих моих размышлений: послы заключили мир в Рисвике[86] — как говорили, невыгодный для нас, — однако Король был доволен уже тем, что все государства Европы не смогли поставить Францию на колени; народы обратились наконец к своим мирным занятиям; кредиты, на какое-то время прерванные, тотчас вернулись к нам: теперь банкиры предлагали Королю заем из 6 %, тогда как полгода назад он не мог получить его даже из 12 %.

В доказательство того, что королевство отнюдь не истощено, Король приказал в 1698 году разбить великолепный лагерь в Компьени и устроить военный парад. В течение двенадцати дней перед нами дефилировал отряд за отрядом; Двор и иностранных послов ждали палатки из тонкого холста и нарочно построенная деревня; новенькие мундиры, красивые кони, безупречная выправка солдат и обилие золотой посуды на столах придворных продемонстрировали всей Европе, что у нее еще есть хозяин. Мне объяснили все это, я порадовалась за Короля, а, впрочем, заверила и его и министров, что ничего более не желаю знать.

В отношении религии я поступила точно так же, перестав интересоваться распрями богословов и обуздав свою чувствительность. Я свела былую набожность к смирению и сохранила веру лишь из остатков привычки.

И, наконец, я сделалась самой что ни на есть обычной женою, коей главное занятие — развлекать супруга и вести семейные дела. Как раз тогда я и взяла себе эмблемою фонарь — скрытый намек на триумфальное «Солнце» моего супруга — и выбрала девиз, вполне отвечавший моему настроению — «Свечу лишь для него».

Смиренность этого изречения не могла, однако, облегчить всю тяжесть моих семейных обязанностей. Если говорить о семье, то Король являлся отцом семнадцати детей, законных и признанных, и множества сомнительных бастардов, коими мне также приходилось заниматься, женя и выдавая их замуж, наделяя приданым, помещая их дочерей в Сен-Сир, а сыновей в кадетский корпус; из помянутых семнадцати многих уже не было в живых, но и оставшихся было вполне достаточно, чтобы занять делом такую заботливую мачеху, как я.

Первым в этом ряду, по возрасту и положению, стоял дофин. Толстый, как бочка, безобразно жирный, он не проявлял никаких признаков ума, трепетал перед Королем и мною и был не способен ни на что, даже на злобу. «Я могу сказать вам лишь одно, — писал он мне в то время, — а именно, я изо всех сил стараюсь проявить способность хоть что-то делать…»; увы, его старания не увенчались успехом.

Я заботилась только об одном: чтобы принц не стал преградою на пути своего отца, позволив собрать вокруг себя партию, какие обыкновенно создаются вокруг наследников престола, ибо глупость делала его легкой добычею честолюбцев с далеко идущими планами; поэтому я старалась, насколько возможно, захваливать и поддерживать его, укрепляя единение отца и сына; к тому же, усилия мои стали бы мне полезны в том случае, если бы Король умер раньше меня, оставив на милость нового монарха.