Читаем без скачивания Королевская аллея - Франсуаза Шандернагор

Что же до герцога дю Мена, моего дорогого любимца, то мне приятно было наблюдать, как расцветают с возрастом те добродетели, которые он проявлял еще в детстве. Он был одарен несравненно богаче других: веселый и остроумный, когда нужно было рассказать анекдот или набросать чей-нибудь портрет, Дабы развлечь Короля; дипломатичный, когда речь за ходила о делах; образованный, когда случалось переводить латинские стихи или философствовать о сложности мироздания; сведущий, когда приходилось толковать проповедь или определять размеры подаяния. Притом, он был незнаком с развратом и достаточно честолюбив, чтобы служить и славе Короля и своей собственной. Однажды, когда ему было лет шестнадцать, я упрекнула его в отсутствии честолюбия; он пылко ответил: «Мадам, я ли не честолюбив?! Да я просто лопаюсь от честолюбия!» Разумеется, это было сказано по молодости лет: он вовсе не «лопался» от честолюбия, он только жил им, но в глубине души его куда сильнее трогала гармония стиха, нежели исход дипломатических схваток; он предпочитал изящную словесность политике и, по моему впечатлению, в достаточной мере презирал придворную карьеру, чтобы достичь подлинного величия. Позже герцогиня, его супруга, говаривала ему: «Вы спите, месье; возможно, вы и проснетесь когда-нибудь в Академии, но ваш кузен, герцог Орлеанский, наверняка проснется на троне». Мне же, напротив, была по душе его непритязательность; будь он чересчур деловит и предприимчив, это насторожило бы Короля…

Мой любимец был неизменно нежен со своей старой гувернанткою; его любящее сердце не изменялось. Он, как никто, относился ко мне с заботливым вниманием, стремясь нравиться во всем и огорчаясь, когда это не удавалось. Тщетно пыталась я делить мою любовь поровну между ним и его братьями, — его обаяние захватывало меня целиком; к тому же, моя привязанность к нему подкреплялась беспокойством о его здоровье: слабость герцога и эта ужасная хромота, портившая его фигуру, в остальном вполне хорошую, трогали мое сердце не меньше, чем все его прекрасные душевные качества.

Именно сострадание и толкнуло меня на устройство его брака. Мой любимец не верил, что положение бастарда и физическое увечье могут лишить его права на семейное счастье. Король, однако ж, думал иначе. Достигнув двадцатипятилетнего возраста, герцог дю Мен начал осаждать меня просьбами передать его отцу, что он будет в отчаянии, если ему не позволят жениться. «Я полагаю, — сухо отвечал мне Король, — что таким, как он, брак заказан». Но я не оставила монарха в покое и наконец поняла, что его останавливает не столько физическая ущербность сына, сколько тот факт, что герцог — бастард; он опасался, что потомство от такого брака нанесет вред государству. «Когда я выдал замуж дочерей, — сказал он, — их кровь растворилась в крови их супругов, их дети стали герцогами Конде и Орлеанскими. Но я очень боюсь смуты, которая может воспоследовать от женитьбы бастардов мужского пола. Вспомните, сколько мой отец страдал от бастардов моего деда… Существование двух параллельных королевских родов — великая опасность для страны. Итак, передайте герцогу дю Мену, что я более не желаю слышать ни о его браке, ни, в равной мере, о браке графа Тулузского. И прошу вас, мадам, более не возвращаться к этому вопросу». Тем не менее, я к нему возвращалась снова и снова и, в конечном счете, добилась согласия.

Мы выбрали для моего любимца сестру герцога Бурбонского; семейство Конде готово было отдать всех своих детей за бастардов Короля, лишь бы искупить свое участие во Фронде. Невеста, Бенедикта Бурбонская, отличалась, как и все ее сестры, таким малым ростом, что выглядела почти карлицею; в день свадьбы ее парадная куафюра была выше ее самой; ее золовка, герцогиня Бурбонская (в девичестве Мадемуазель де Нант), никогда не упускавшая случая блеснуть остроумием Мортмаров, говорила, что Бенедикта и ее сестры должны называться не кровными принцессами, в лучшем случае, карманными.

Не знаю, был ли герцог дю Мен счастлив в браке, зато могу сказать другое: эта «карманная» герцогиня очень скоро доставила мне не меньше огорчений, чем ее старшие золовки. Мне описали ее как благочестивую и разумную девицу, — она оказалась совершенной безбожницей, строптивицей и интриганкой, каких мало, и не замедлила сцепиться с госпожой Герцогинею и принцессою де Конти, у коих оспаривала первенство при Дворе и любовников; когда скандалы достигали апогея, я бранила их всех вместе и отсылала одну каяться в Шантийи, а другую «ставила на прикол» в Кланьи.

Ничего приятного в этих заботах не было, однако при том отвращении, что я питала к миру, они меня даже иногда развлекали: экстравагантным выходкам этой семейки нельзя было отказать в некоторой пикантности, — разумеется, если забыть о приличиях и привязанностях; нередко я смеялась про себя над участницами свар — перед тем, как разбранить их. И впрямь, члены королевского семейства, позабывшие о своем высоком ранге и достоинстве, выглядели нелепо, как персонажи Итальянской комедии, и, поскольку я не стремилась исправить их (что было выше моих сил), а только хотела положить конец скандалам, огорчавшим Короля, развлечений у меня было вполне довольно. Впрочем, я радовалась и тому, что могу оградить от этих забот Короля: он не любил объясняться со своими детьми и как-то странно робел в их присутствии, отчего нередко срывался и переходил в своих упреках все границы.

Помимо этого я, когда могла, наводила порядок и в собственной семье. Среди моих родных, даром что они были не так благородны и избалованы, как дети Короля, также находилось немало фигляров и глупцов.

Брат Шарль, с годами совершенно погрязший в разврате, вконец истощил мое терпение. Решив вырвать его из «питейных заведений», откуда он не выходил, я поместила его в приют Святого Сульпиция. Он стал жаловаться всем подряд, что я хочу постричь его в монахи. «Сестра затравила меня священниками, они меня в могилу сведут!» — кричал он. Вскоре он сбежал; его отыскали у дамы по фамилии Ульрих, торговавшей своими, весьма увядшими, прелестями; тогда я приставила к нему сторожа, некоего Мадо. Этот Мадо не отходил от него ни на шаг, стараясь удерживать как можно дальше от Парижа, но это не помешало моему братцу сделать очередного ребенка женщине по имени Лабросс; девочку назвали Шарлоттою, и мне пришлось заниматься ею всю жизнь, как и старшими ее братьями и сестрами. Шарль умер в 1703 на Бурбонских водах. Я оплакала прелестного ребенка, каким помнила его в детстве, но ничуть не жалела развратного старика, каким он кончил свои дни. Похороны прошли без шума, Король запретил мне носить траур.

Филипп де Виллет, которого я сделала генерал-лейтенантом королевского Флота, овдовев, решил жениться в свои более чем шестьдесят лет и выбрал для этой цели восемнадцатилетнюю девочку из Сен-Сира, мадемуазель де Марсийи; сей брак «зимы и весны» стал притчей во языцех при Дворе.

Мой племянник Мюрсэ доставлял мне огорчения иного рода. Он был правым офицером, храбрым и честным, но отличался безмерной глупостью. Придворные изощрялись в анекдотах о нем, о его буланом коне, о слуге по прозвищу Кабан, что насмехался над хозяином и вертел им, как вздумается, о жене-святоше, спавшей отдельно от мужа по воскресеньям. Год назад он чуть не умер от трех несчастий, свалившихся на него одно за другим и заставивших его стенать и плакать на всю страну: его буланый конь издох, его слуга Кабан собрался покинуть своего господина, и его супруга не стала «дворовою», — он, конечно, имел в виду, что она не была представлена ко Двору, но выразился, как всегда, косноязычно, чем и навлек на себя насмешки окружающих. И уж, разумеется, всем чрезвычайно нравилось объявлять бедного простака истинным представителем семейства д'Обинье.

Его сестра, Маргарита де Кейлюс, как ни странно, совершенно не походила на брата, — при ослепительной красоте она была остроумна до чрезвычайности. Ее насмешки разили наповал; особенно нравилось ей терзать свои жертвы за столом, во всеуслышанье. Поскольку она терпеть не могла графа де Кейлюса, своего супруга, Король весьма любезно держал его круглый год на границе; увы, племянница моя использовала эту свободу не лучшим образом.

Она беззаботно наслаждалась связью с герцогом де Виллеруа; тщетно я умоляла ее не афишировать этот двойной адюльтер, — она воображала, что ее блестящий ум ставит ее превыше законов общепринятой морали и придворных сплетен. Кроме того, она, несмотря на мои предостережения, завязала тесную дружбу с госпожой Герцогиней, своей ровесницею; они имели одинаковые вкусы. Маргарита не поверила мне, зато доверилась Герцогине и пустилась во все тяжкие: эпиграммы на министров, злые портреты иностранных послов, опасные шутки над моими подругами и самим Королем; все это кончилось весьма скверно. Король через меня побранил свою дочь и простил ее, племянницу же мою прогнал.