Озеро. Насекомое тем временем сумело кое-как развернуться и, пустившись вдогонку, стало нагонять меня гигантскими прыжками. А у меня на пути лежало небольшое грязноватое озерцо — наверное, снаружи натекла дождевая вода, — оно отливало желтизной и, надо сказать, вообще выглядело довольно противно, но что поделаешь, выбирать не приходилось. Я сделал глубокий вдох и, недолго думая, нырнул в темную жижу, в тайной надежде, что блохи не умеют плавать.
Только идея на самом деле оказалась не слишком удачной. Что касается блохи, то она и вправду от меня отстала: остановилась как вкопанная на краю озерца и не делала больше никаких попыток продолжить преследование. Мне даже показалось, что она как будто сочувственно покачала головой, потом развернулась на сто восемьдесят градусов и печально зашагала назад, к выходу.
А вот в отношении моей безопасности решение нырнуть в озерцо оказалось отнюдь не умным, ведь предполагаемая дождевая вода на самом деле была не чем иным, как скопившейся на дне ушной раковины серой, то есть веществом, своими коварными свойствами сравнимым разве что с болотными топями и зыбучим песком.
Вонючая, вязкая каша облепила меня со всех сторон, сгребла в охапку и потянула вниз, на глубину. Я бешено колотил всеми четырьмя лапами, что, наверное, снова было не самым разумным, но все же помогло мне какое-то время удержаться на плаву. Я даже немного продвинулся в сторону противоположного берега.
Оттуда в озерцо свисало несколько волосков, каждый из которых был в палец толщиной. Я отчаянно потянулся к ним, собрав воедино все свои силы и волю, но в этот момент сера накрыла меня с головой, затекла мне в нос, глаза и, конечно же, уши, отчего я в тот же миг сделался слепым и глухим. А потом я нечаянно раскрыл рот и заглотил добрую порцию горькой жижи, что навечно осталось самым неприятным ощущением всей моей жизни.
От ужаса и отвращения я перестал барахтаться, из-за чего еще быстрее начал тонуть, погружаясь в теплую, мягкую массу. Только одна лапа все еще оставалась на поверхности, судорожно хватая воздух в поиске спасительных волосков. Но хватательные движения вскоре превратились в нечто больше похожее на прощальные взмахи — силы оставили меня, и я пошел ко дну.
Вдруг кто-то — а может быть, что-то, в моем тогдашнем положении было не разобрать — схватил меня за лапу. На ощупь рука помощи не походила ни на ус гигантской блохи, ни на какой-нибудь другой орган насекомого, поэтому я, недолго думая, жадно вцепился в нее и подтянулся. Я тянул себя к берегу, изо всех сил работая задними лапами, пока они наконец не нащупали твердую почву. С трудом, на четвереньках, выкарабкавшись из гнусной лужи, я первым делом протер глаза, чтобы рассмотреть своего спасителя. Это была прозрачная капля пульсирующего света, которая имела, если можно так выразиться, какой-то смущенный, виноватый вид.
Плохая идея. — Меня зовут 16Ч. Я — плохая идея, — представилась она.
— Очень приятно, — ответил я. — А меня зовут Синий Медведь, потому что я синий медведь.
Мы некоторое время молча стояли друг против друга, не зная, что делать, потом я начал счищать с себя остатки ушной серы.
— Тебе повезло, что я оказалась поблизости, — сказала идея. — Здесь многие тонут. Очень опасное место.
— Да уж! Спасибо тебе. Ты спасла мне жизнь. Я твой должник.
— Забудь. Я рада, что от меня может быть хоть какая-то польза. Вообще-то, я ни на что не гожусь.
— Это почему?
— Понимаешь, пусть я даже идея, но идея плохая. Знаешь, как это бывает? Сначала они с тобой носятся, а потом берут и выбрасывают, как ненужный хлам, потому что вдруг понимают, что ты плохая идея. О тебе забывают, вот и все. Нас здесь тысячи, и все мы скитаемся в лабиринте мозгов. Мы отбросы внутричерепного общества. Сам подумай, кому нужна плохая идея… Вот тебе, например, нужна?
— Хм… не знаю. Возможно. Как насчет того, чтобы показать мне дорогу на ту сторону головы?
— Для этого тебе вообще не нужна никакая идея, она у тебя уже есть: «Я иду на другую сторону головы». Не знаю, правда, насколько она хороша. Это чертовски опасно и очень, очень трудно — сменить одно полушарие на другое. Ты хоть знаешь, сколько километров извилин тут внутри?
— Нет.
— Я тоже, но думаю, очень много, миллионы.
Это, конечно, было преувеличение, но до меня вдруг начало доходить, что путь на другую сторону на самом деле может оказаться гораздо труднее, чем я думал вначале.
— Тебе нужна карта. Карта извилин. Чтобы не заблудиться. Настоящая карта от картографа, понимаешь?
— Нет.
— Ну, картографы — это те, которые делают карты мозгов. Очень важные типы, только страшные скупердяи. Все очень просто: когда тебе нужны сапоги, ты идешь к сапожнику, а когда нужна карта — к картографу. У меня есть один знакомый, и живет неподалеку. Идем?
Всем идеям, сообщила мне 16Ч, присваивают имена, соответствующие тому времени, когда они возникают. Обычно имена намного длиннее, потому что время рождения идей определяется с точностью до секунды, — например, 23Ч46М12С или 13Ч32М55С и тому подобное. Но 16Ч родилась ровно в 16 часов, ни секундой раньше и ни секундой позже.
Она шла впереди, уводя меня вглубь лабиринта мозгов.
— Правда, это не очень удобно, потому что у многих из нас одинаковые имена. Ведь идеи рождаются здесь чуть ли не ежесекундно. Я лично знаю еще штук пятьдесят, которых тоже зовут 16Ч. И ни одна из них ни на что не годится, представляешь. Похоже, в это время рождаются только плохие идеи…
Слуховое отверстие. Это очень странное ощущение, когда ты через слуховое отверстие пробираешься в чужие мозги. Ты чувствуешь себя чуть ли не преступником. Надо признать, мне было не по себе, я казался себе подлецом, непрошеным гостем, тайком проникающим в дом через заднюю дверь. Ведь даже тот, у кого в мыслях нет ничего дурного, навряд ли обрадуется, если кто-то без спросу залезет к нему в мозги.
Дневной свет уже едва освещал пещеру, по которой мы шли. 16Ч бодро шагала впереди, не хуже заправского экскурсовода знакомя меня с местными достопримечательностями, попадавшимися на пути: «Обрати внимание, сейчас над головой у нас проходит височная кость». Похоже, посетители здесь были не редкость.
Правда, мне приходилось больше смотреть вниз, под ноги, так как дно пещеры было покатым и скользким от ушной серы. Вскоре путь нам преградила стена, тонкая, словно пергамент, закрывающая все пространство туннеля.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
