Было страшно.
В тоннеле не царила абсолютно беспросветная тьма. Кое-где под потолком висели покрытые слоем пыли светильники; в некоторых из них еще теплилась нить накала. Кроме светильников в тоннеле имелись вырезанные в стенах ниши, а также попадались иногда боковые ответвления и развилки; Антон решил с прямого пути не сворачивать, а на развилках держаться правой стороны. Чаще всего под ногами было сухо, но порой приходилось и перепрыгивать через лужи какой-то дурно пахнущей жидкости, разлитой здесь неизвестно кем и неизвестно зачем.
Он шел очень долго, но станции видно не было. В некоторых местах из-под ног с громким паническим писком выскакивали не слишком больших размеров грызуны, пугая Антона так, что он подпрыгивал и хватался за сердце. А однажды, обогнав его на очередной развилке, прошлепала мимо (Антон отпрянул в сторону) совершенно уже невообразимая тварь — в человеческий рост, с плоской крокодильей головой, бугристым шершавым телом, недоразвитыми передними лапами и длинным волочащимся следом хвостом.
Потом стали попадаться и люди. Первым Антон услышал голос из бокового ответвления. Сначала испуганно дернулся с намерением бежать, но потом прислушался и понял, что голос этот принадлежит кому угодно, но только не Киму.
Говорил голос ровно, с профессорской интонацией, словно его носитель читал известный уже ему лично и надоевший до чертиков курс, а невидимая аудитория внимала, не дыша и не задавая пока вопросов.
— Свобода! — вещал голос. — Исключительно неопределенное, расплывчатое понятие. Неоднократно предпринимались попытки дать понятию «свобода» полное и однозначное определение, но все эти попытки терпели крах. Потому что сменялись политические режимы, ломались общественные парадигмы, уничижались авторитеты. И каждый раз оказывалось, что то определение, которое давалось «свободе» ранее, не является полным, потому как не учитывает новых нюансов в жизни социума. Не будем пытаться и мы дать однозначное определение этому понятию. Подойдем к нему с другой стороны. Рассмотрим характерные признаки, присущие свободе, или, если угодно, ее атрибуты. И сформулируем, основываясь на вышеизложенном, некую теорему в первом приближении.
Итак, теорема. Свобода — это ненависть и одиночество. Записали? Теперь попробуем нашу теорему доказать. Как более наглядное примем доказательство от противного. То есть предположим, что свобода — все то же самое, только с точностью до наоборот. А именно: свобода есть пылкая любовь и сверхактивная коммуникабельность. Рассмотрим каждый из этих атрибутов применительно свободе личности. Что мы здесь увидим?.. Любовь! Прекрасное чувство, без сомнения. И возможно, самое высокое и самое чистое из человеческих чувств. Но не будем забывать, что во всех случаях подлинной, а если еще и разделенной, любви человеку приходится от чего-то отказываться. Юноше от холостяцких привычек и часто от друзей — из любви к девушке; гражданину от права распоряжаться своей судьбой в периоды кризисов и от объективного взгляда на мировую историю — из любви к родине, вегетарианцу от шашлычка и цыпленка под винным соусом — из любви к животным, христианину от большинства естественных и справедливых потребностей — из любви к Богу. А любое ограничение, как легко показать, есть нарушение свободы даже в самом расплывчатом понимании этой категории… — «профессор» сделал небольшую паузу, булькнула наливаемая вода, он прокашлялся. — Итак, мы установили, что ненависть индивидуума ко всему сущему в большей степени обеспечивает его свободу, чем любовь. Тогда может быть сверхактивная коммуникабельность является неотъемлемым атрибутом свободы?
Для начала выясним, что мы понимаем под «сверхактивной коммуникабельностью». А будем мы понимать такую форму человеческого бытия (онтологию), при которой общее количество связей отдельного индивида с его окружением достигает максимально возможного значения. И где же здесь место свободе? — спрашиваю я вас. Разве не эти самые связи ведут человека вопреки даже его воле по извилистым тропам жизни? Друзья, знакомые, родственники, женщины, начальство, подчиненные, армия и флот, ОМОН и министерство государственной безопасности, телевидение и радиовещание — не они ли опутывают любого из нас, согласного жить в обществе и в общении с обществом? И опутывают — действительно бесконечным количеством прямых и обратных связей, нитей управления, превращая тем самым нас в марионеток, чутких к любому подрагиванию указующего перста. Неужели человек, марширующий в колонне подобных ему с лозунгом: «Да здравствует коммунальное хозяйство!» более свободен, чем отшельник, размышляющий о вечном в глубине и мраке уединенной пещеры? Абсурд, нонсенс, — скажите вы и будете правы. Потому что свобода — это ненависть и одиночество. Что нам, собственно, и требовалось доказать…
Антон не рискнул зайти в проход на голос: мало ли, а предпочел продолжить путь дальше по рельсам. Поезда со спины не боялся: помнил, что метро Плутонии давно уже не функционирует, а значит, и поезда по тоннелям не ходят. Однако один раз он вполне мог бы оказаться под колесами, и спасло его только то, что вовремя забрался в ближайшую нишу. Мимо на огромной скорости под грохот тяжелого рока пролетела дрезина с сидевшими на ней в обнимку развеселыми парнями и девицами. На рельсы шлепнулась и разбилась пустая бутылка, а Антону показалось, что одного из парней он узнал. И был это давешний бритоголовый.
Потом Антон во второй раз в своей жизни повстречал Обнищавшего Антихриста. Сначала он услышал невнятное бормотание, а когда подошел ближе, то увидел скорчившуюся фигуру в нише под тускло мерцающим светильником. Обнищавший Антихрист выглядел намного хуже, чем тогда у «Чумы». От тех лохмотьев, что были на нем, осталась одна шляпа, которую он теперь пристроил на своем лысом черепе. На руках и дряблом лице Антихриста Антон увидел страшные ожоги, волдыри и струпья. В открытых ранах копошились какие-то паразиты, и Антона передернуло в отвращении.
— Weißt du, wieviel Sternlein stehen an dem blauen Himmelszelt? — очень раздельно произнес Антихрист. — Weißt du, wieviel Wolken gehen weithin über alle Welt? — сухой надломленный смешок и далее: — Gott, der Herr, hat sie gezählet, daß ihm auch nicht eines fehlet an der ganzen, großen Zahl.
Антон практически ничего не понял, хотя изучал немецкий как в школе, так и в институте: что-то про Бога, про звезды, про числа. Он поторопился отойти, оставив Антихриста в его нише.
Но пока ничего и никого, непосредственно угрожающего жизни, Антон не встретил. А пройдя еще немного, обнаружил, что приближается к станции. Это открытие его приободрило, и он ускорил шаг.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
