мы оставили побережье и развели костер среди полуразрушенных лабиринтов, где скалы из-за прослоек битума стали непрочными и легко уступали разрушительной силе времени. Но разжечь огонь оказалось нелегко. Пламя было бледным и почти не грело. Позже в темноте загремело эхо камнепада — казалось, кто-то играет в кегли в пустынном переулке. С верхних уступов бесконечным дождем падали крошечные светящиеся жучки. Всю ночь напролет ветер перетряхивал мотки мертвого плюща. Утром, когда морской туман рассеялся, вдали появились многочисленные насекомые, их отражения ясно виднелись на мокром песке прибрежной отмели. Прежде чем мы успели их опознать, они с тяжелым гудением умчались прочь. Все это, как я уже говорил, поначалу не выходило за рамки обычного — как, по большому счету, и мрачные колоннады, и галереи, словно созданные пришельцами из другого мира: очертания этих сооружений угадывались в стенах пустого карьера. Однако по мере того, как мы продвигались на север, местность становилась все более скудной и бесцветной. Она напоминала слизь, сквозь которую более или менее ясно проступали кости иного пейзажа.
— Мир разваливается на куски, — заметил Гален Хорнрак, и кто-то сухо ответил:
— Мир превращается во что-то другое.
Это снизошло на меня, как откровение: каждый из нас пережил за время этого путешествия на север некое опустошение — или обесцвечивание — своей личности… готовясь к будущему, которое мы не в состоянии описать. Вирикониум остался позади. Даже те из нас, кто возвратился туда, больше никогда его не видели. Город изменился, и в этом новом Городе нам уже нет места.
Можно сказать, мы забыли о своей цели — в том смысле, что она больше не занимала все наши мысли с утра до ночи. Мы существовали, чтобы брести сквозь дождь — горстка призраков с солью на губах, что ползут вдоль подножия бесконечной череды утесов, переговариваясь глухими замогильными голосами. Тот, кто ехал впереди, был сам себе знамя и знаменосец, осиянный славой Послеполуденной Эпохи, на огромном коне, в алых латах; хихикающий карлик в кожаной шляпе верхом на пони, замыкающий наше шествие, — не больше чем старым псом. А над нами, точно аэростат, плыл призрак древнего авиатора — неуклюжий, как умирающий кит, и докучливый, как хриплые крики чаек. Жалкие ничтожества, мы шли под голодными насмешливыми взглядами бакланов и кайр: убийца, обиженный и изуродованный; женщина, верящая, что заблудилась во времени… и я сам — вещь, что давно отжила свое, забрела куда-то и оказалась далеко от того места, которое ей надлежит занимать! Пейзаж тем не менее словно создан для нашего прихода. Время нашей подготовки — а может быть, просто передышки — приближается к концу…
— Если мы хотим найти твою деревню, скоро придется повернуть на восток, — терпеливо и настойчиво твердил Фальтор…
Фей Гласс, нахмурившись, глядела на него, как ребенок. Волосы прилипли к ее голове. Она держала в руке два фиолетовых цветка, которые пыталась вручить Хорнраку. Наемник отверг ее подношение, и теперь она не соглашалась ни с кем и ни с чем.
— Тот, кто не следит за чистотой, не сможет прочесть послание свыше, — объявила она с достоинством мятежницы. — Как мы сможем предотвратить злоупотребления?
Фальтору оставалось только пожать плечами.
Вскоре после этой перепалки стало очевидно, что мы потеряли дорогу на Гленльюс. Берег стал узким, спуск к воде — крутым, утесы преграждали нам путь. Наше продвижение стало зависеть от приливов и отливов: теперь нам приходилось дважды в день искать себе убежище. Наконец мы воспользовались первой же возможностью подняться на утесы и повели лошадей в поводу вверх по осыпающемуся склону.
Это было время, когда кончается день и начинаются сумерки. Темнело. Из надвигающейся пелены морского тумана налетали брызги дождя вперемешку с крупными хлопьями мокрого снега. Унылая пустошь тянулась далеко вглубь материка — темный, вытоптанный и выщипанный овцами дерн, черный утёсник и согбенные кусты боярышника. Узкие расщелины уходили на север: казалось, кто-то рассек известняк до залегающих под ним метаморфических сланцев, оставив прорези под прямым углом к линии прибоя. То там, то здесь виднелись старые металлические мостики, построенные где попало. Над всем витал дух запустения. Мы провели ночь, сбившись у подножия разрушенной каменной стены, не зная, что впереди, примерно в миле отсюда, открывается вход в Железное ущелье, где нам предстоит оказаться в самом сердце странной войны, которую ведет под дикими знаменами сумасшедший принц. Ржавое железо скрипело на ветру.
На следующее утро обнаружилось, что призрак Посеманли покинул их, но об этом Целлар не упомянул. Не рассказал он и о том, как они взгромоздились на своих промокших, понурых лошадей, которые тупо таращились на пустошь, простиравшуюся далеко вглубь материка — полуплодородную полоску торфа, изборожденного трещинами, поросшего жестким вереском, где из дыр и пустот вытекает смертоносная жидкость. Это была наиболее заболоченная окраина Великой Бурой пустоши. На бесконечных склонах, поросших мокрым луговиком, неожиданно возникали «окошки», полные бурой воды. Скалы причудливой формы торчали вдоль изломанной линии горизонта; ветер обтачивал их, придавая им смутное сходство с живыми существами. Таково их последнее предназначение… В том или ином смысле, таково последнее предназначение всего сущего, когда наступают долгие Сумерки Земли.
Возможно, у путешественников разыгралось воображение, но перед лицом приближающейся старости мира их охватил трепет.
Вместо того чтобы повернуть на восток, Эльстат Фальтор повел своих спутников сначала по утесам, а затем вниз, в Железное ущелье. Они следовали за ним, как горстка беженцев, спасающихся от бедствия, которому суждено остаться в летописях, их головы клонились под жестокими ударами Времени.
Циклопические стены Железного ущелья старше Послеполуденных культур. Кто строил их, с какой целью и осознавал ли эту цель до конца — неизвестно. Массивные необработанные блоки, из которых они сложены, родом не с этого побережья — они вырублены из гранита далеко на севере. Кто и когда доставил их оттуда, чтобы скрепить железом и сложить на берегу холодного моря, — тоже никто не знает. Черные, влажные от тумана, они похожи на отвесные стены фьорда, в который вмурованы — на бесплодные допотопные сланцы, застывшим водопадом уходящие в эбеновое море. Огромные здания на пристани тоже черны; их назначение давно забыто, и большинство из них обветшало. Ныне жители порта питаются рыбой, яйцами чаек и бараниной. Запуганные своим местоположением, временем и морем, беленые известкой домишки в тревоге жмутся к древним исполинским стенам. Дорога, опасно петляя среди крошащегося сланца, убегает вверх по склону, к высокогорным пастбищам.
Теперь вниз по этой дороге ехал Гален Хорнрак — слушая хриплое ворчание карлика у
