Читаем без скачивания Красота - Олег Буткевич

Если мы вновь позволим себе сослаться на основы теории информации, то увидим, что подобное воздействие информационных сигналов, в том числе, естественно, и сигналов художественной информации, не представляет собой чего-либо исключительного. Одна из особенностей сигнального действия, с точки зрения этой теории, заключается как раз в том, что даже весьма слабый сигнал, если он действует на систему, готовую принять именно этот сигнал, способен вызвать срабатывание системы, собственная энергия которой может в несчетное число раз превосходить энергию самого сигнала. Эго объясняется тем, что сигнал является не передатчиком энергии, но кодом, несущим информацию, способную привести в движение энергетические силы любой величины. Закон сохранения энергии поэтому здесь непосредственно неприменим. Так, например, легкий сигнальный нажим пальцем на кнопку может вызвать взрыв любой запрограммированной силы.

Не отдавая себе отчета в том, что это, собственно, означает в теоретическом смысле, мы привыкли читать и рассказывать, как пение запевалы поднимает солдат в атаку. Звуки «Марсельезы» и «Интернационала» не раз пробуждали могучую, революционную энергию. Президент Линкольн, когда ему незадолго до победы Севера над рабовладельческим Югом представили Бичер Стоу, автора «Хижины дяди Тома», воскликнул: «Так это вы та маленькая женщина, которая вызвала эту большую воину?» 17.

Отдельные примеры, конечно, не всегда можно принимать во внимание, но здесь мы имеем дело с явной закономерностью: эмоционально-волевая энергия художественного образа способна высвободить огромные духовные силы, если общественное сознание к этому подготовлено, — свидетельств тому великое множество.

Что же так действует на сознание людей, воспринимающих сигналы художественной информации? Что, например, оказывалось сильнее смерти для тех, кто с пением «Марсельезы» отдавал жизнь за революцию?

Познавательное содержание гимна? Нет, конечно, ибо это содержание уже давно было всем знакомо, и повторение его еще раз вряд ли что-нибудь прибавляло к знанию. Воспитательная, идейная его содержательность? Но, во-первых, что это такое, если исключить из него смысловой, содержательный момент? А, во-вторых, если имеется в виду идея в ее логической, убеждающей интерпретации, зачем было тогда обращаться к гораздо более неопределенным и теоретически вольным формулировкам слов поэтического гимна? Эстетическое наслаждение? Об этом даже и говорить как-то неловко, ибо эстетическое наслаждение, рассматриваемое как самостоятельная функция искусства, неизбежно носит гедонистический оттенок. Соединение, синтез всех трех функций? Но что же это за синтез, на какой основе он возник? Путем механического соединения трех функций в одну? Но тогда каков смысл именно трех функций, где они реализуются как функции самостоятельные, если не в процессе восприятия искусства? А если на основе какой-то одной из этих функций, то, во-первых, на основе какой именно, а, во-вторых, существует ли тогда возможность рассматривать их как равные? На все эти конкретные вопросы, представляющиеся вполне резонными, традиционная эстетика вряд ли сможет удовлетворительно ответить.

Попробуем подойти к проблеме воздействия искусства, исходя из взгляда на художественный образ как на художественную идею. Как мы помним, волевая, эмоциональная энергия художественной идеи и в сознании ее создателя, и в сознании потребителя искусства реализуется лишь в форме определенных эмоционально-образных представлений, ощущение красоты которых питает целенаправленность идеи, вне этих конкретных представлений художественной идеи вообще не существует.

С другой стороны, эмоционально-образные представления, благодаря своей непосредственности, также не существуют как содержание сознания, не будучи слиты с чувством и волей того, чьим духовным достоянием стала художественная идея. Эти представления и есть конкретное содержание самой идеи, ибо именно на них направлены и чувства, и воля.

Что же касается влекущего, призывного ощущения красоты художественной идеи, то это активное, целенаправленное чувство как раз и предопределяет эмоционально-волевую напряженность идеи, рождает ту самую духовную энергию, которая движет любым творческим порывом.

Таким образом, воздействие искусства характеризуется не тремя функциями, а одной-единственной функцией художественной идеи — звать к практической реализации заключенного в ней содержания. Ведь всякая идея вообще есть, по мысли В. И. Ленина, «познание и стремление (хотение)» человека.

Могущественнее страха смерти в нашем примере сделалась сила духовной, созидательно-творческой энергии, высвобожденной в поющих «Марсельезу» под влиянием художественной информации, содержащейся в словах и мелодии гимна. Эти слова и эта мелодия сами по себе, казалось бы, малозначительные по сравнению с грозной ситуацией, явились тем кодом, посредством которого был передан информационный, «управляющий» сигнал, приведший в движение непреоборимые духовные силы, взрыв которых оказался подготовлен всем ходом событий, всей жизнью, всеми устремлениями, всем отчаянием и всей верой идущих на подвиг. И этот взрыв духовной энергии победил и уничтожил страх гибели. Искусство оказалось сильнее смерти.

Искусство ли? Нет, конечно. Сильнее смерти оказались вера в правоту своего дела, вера в конечную победу тех, кто придет следом, воля к прекрасной жизни грядущих поколений. Но мобилизовала эту могучую энергию воспринятая в словесно-музыкальном коде гимна информация о содержании художественной идеи. По сравнению с силой творческой духовной энергии идущих на смерть людей, авторская творческая энергия, вложенная в создание гимна, конечно, была ничтожной. Однако масштаб искусства, как мы помним, измеряется именно тем, какие силы оно способно пробудить в общественном сознании.

Конечно, здесь всегда нужно иметь в виду степень готовности принять именно этот, а не другой информационный сигнал. Иногда совсем незначительное в художественном смысле изображение может пробудить весьма сильные чувства, если они к этому подготовлены. Так, ничтожный по силе сигнальный импульс отправляет в космос подготовленную к старту ракету, в то время как любой силы случайный для взлетной системы взрыв может только разрушить ракету, но не добиться срабатывания ее взлетной системы.

Возможен вопрос: в каком взаимоотношении состоят в данном случае художественная идея «Марсельезы» и та революционная общественная идея, за которую сражались и шли на смерть люди, вдохновленные гимном?

Между тем художественная идея, в своем качестве именно художественной, вообще несопоставима ни с какими конкретными целевыми стремлениями, как и художественный идеал несопоставим, ни с каким конкретным идеалом, понимаемым как цель реальных преобразований действительности. Художественность идеи характеризуется не неким специально художественным се содержанием (что чрезвычайно любят утверждать поборники объективно-эстетического вне сознания), но способом отражения и духовного преобразования действительности. Художественность характеризует форму общественного сознания (так же как и научность, теоретичность), но не его предмет и не развиваемое им содержание действительности. Последняя может быть самой различной, только не художественной и не абстрактно-теоретической, потому что ни того, ни другого вне искусства и вне мышления в природе не существует.

Если бы такое содержание существовало вне сознания и если бы художественная идея оказалась, соответственно, подобной моральным, политическим, экономическим и иным целевым устремлениям, то это означало бы, что практическая, вне искусства реализация этой целевой идеи должна была бы привести к созданию объективно существующих особых художественных явлений вне искусства, к созданию особой «художественной действительности». Но что же это оказалась бы за действительность, суть которой — в художественности? Очевидно, единственным явлением такого рода может быть лишь тот же художественный образ. Однако как раз именно это явление, как мы убедились выше, не существует вне сознания, оставаясь одной из форм творческого отражения действительности.

Но если художественность, как и научность, теоретичность идеи, характеризуют собой форму осознания и духовного преобразования действительности, то что же является содержанием художественной или научной идеи?

При внимательном взгляде на проблему нельзя не прийти к выводу: содержанием и художественной, и научной форм творческого сознания как раз и оказываются, в частности (в частности — потому, что содержание науки и искусства не ограничивается этим), те общественные явления и процессы, в их нынешнем и будущем преобразованном виде, которые составляют предмет политических, эстетических и иных социальных целевых устремлений человечества. Более того, эти целевые идеи только и могут существовать, поднимаясь над уровнем обыденного мышления, либо в форме теоретического, более или менее обоснованного предвиденья, в форме теоретической идеи, либо в форме опять-таки более или менее реальных непосредственно-образных представлений, воплощение которых в художественных образах и составляет социальное содержание художественной идеи.