«Я не написала, что единственный».
Он не принял такое возражение.
«Что же, — спросила я резким тоном, — мне количество этих раз указать, так?»
«Ясно, что количество ты не считала, — спокойно сказал он. — Напиши, в каком году случился первый».
«Я не помню! — сказала я. — Должна специально придумать?»
«Ничего не нужно придумывать. Пиши правду».
«А если не помню?»
«Так и пиши: не помню, потому что память отшибло…»
«Потому что маленькая была!» — сказала я ему, как дураку.
«Потому что маленькая была, — повторил он с усталым видом, — что угодно, только конкретно».
— Все, — сказала она. — Такой вот был разговор.
— Скажи, а сколько лет этому Семенову?
Она подумала.
— Может быть, сорок? Сорок пять?..
— Долго он участковым?
— Не знаю. Сколько помню себя, всегда он был.
— Ты когда-нибудь говорила с Отцом о своей матери?
Она вздрогнула и вонзила в него острый, настороженный взгляд.
— Понятно, — сказал он. — Ай да Семенов.
Они с минуту посидели молча, думая каждый о своем. Она отходила от шока, вызванного внезапным вопросом; как испуганная улитка, выглядывала осторожно из раковины, спрашивая себя, можно ли дальше и как теперь. Он не сомневался, что угадал, и размышлял о своей странной судьбе и профессии, время от времени сталкивающей его с людьми, к которым его влекло пагубно и необъяснимо.
— Плохо, да? — спросила она наконец, еще не понимая, но уже чувствуя.
— Пожалуй, — отозвался он, — хотя… С чисто профессиональной позиции, тем интереснее дело…
— Вы скажете мне?
— Да. Ты, конечно, не знаешь, возбуждалось ли уголовное дело по факту смерти твоей матери.
— Конечно, не знаю.
— Ага, — он раздумывал, как ей сказать, чтобы она не спряталась в раковину всерьез и надолго.
— Мне правильно кажется, — осторожно помогла она ему, — что это связано с ней? С ее смертью?
— Да.
— Почему только сейчас, через двенадцать лет?
— Как раз потому… — Он усмехнулся. — Видишь ли, как тогда, так и сейчас должны быть какие-то основания для возбуждения уголовного дела.
— То есть… растление уже не при чем?
— Да забудь ты про это растление, вообще слово такое забудь! Он вас попугать решил, понимаешь? Изгнать из деревни, чтоб другим неповадно было… Не при чем здесь ни закон, ни милиция.
Он посмотрел на нее и добавил:
— Если хочешь знать, участковый вообще не имеет права возбуждать уголовных дел. Это прерогатива районного следователя. Соответственно, санкция на арест — прерогатива прокуратуры.
Она взяла в руки исписанный бумажный листок.
— Все равно… я что-то…
— Представь себе, — сказал Корней Петрович, — что двенадцать лет назад участковый Семенов заподозрил твоего Отца в убийстве. Почему заподозрил — вопрос не ко мне. В деревнях сложный расклад взаимоотношений, копаться в нем бессмысленно… Итак, заподозрить-то он заподозрил, но — чисто по-человечески. Как участковый, он не мог серьезно заниматься этим делом, а даже если бы и мог, то ничего не смог бы доказать, поскольку отсутствовала важная вещь, а именно — мотив преступления.
Бумага в ее руке задрожала, и она поспешно положила ее на стол.
— Время шло… Семенов иногда, может быть, даже общался с вами — участковый, как-никак… Конечно, он не очень-то вас любил — впрочем, вас вообще не много кто любил, верно? — однако же новых фактов по этому делу не обнаруживалось, и подозрение его помаленьку слабело… забывалось… быльем порастало… Но не исчезло совсем.
Теперь не только рука — она вся задрожала.
— И вот проходит двенадцать лет, — неторопливо продолжал адвокат, — а это не так уж много, девочка… и судьба посылает Семенову — дело не дело, так… какую-то ерунду, разве что для потехи мужского воображения… однако же в этой ерунде скрывается ма-аленькая зацепочка… Другой бы — какой-нибудь новый, молодой, будь он участковым — этой зацепочки бы и не заметил… Ну, устроил бы ту же острастку. Покуражился бы да и отстал… Так бы сделал другой. Но не памятливый Семенов.
Она почувствовала, как что-то тяжелое обволокло ее и потащило прочь от всего хорошего в прошлом и будущем. Она уже чувствовала такое несколько раз — дома, в кабинете Семенова… У нее не было и не предвиделось сил бороться против этого в одиночку.
— Одно дело, — сказал адвокат, — если дочь приходит как бы на замену матери. Отец безутешен, даже и думать не хочет о том, чтобы кого-то привести в дом… так проходят годы… но они, эти годы, все же берут свое; все больше хочется женского тепла и ласки, а меж тем дочурка уже подросла… Отец и дочь нежно любят друг друга… все нежнее… все нежнее…
Теперь они оба чувствовали одно и то же. Он резал по живому, но иначе было нельзя, и она могла быть только благодарна ему за это.
— И совсем другое дело, если эта любовь — с ее младенческих лет… Что это за любовь, отдельный разговор… да и не для дела… а для дела важно, что причина и следствие меняются местами: не смерть матери привела к любви отца и дочери, а может, как раз наоборот — любовь отца к дочери возникла и проявилась раньше… та самая любовь, которую оказалась не в состоянии вынести мать… и из-за которой…
Он помолчал. При всем ее жутком состоянии она не могла не отдать должное щадящим формулировкам, в которые он облек свой логический анализ.
— В общем, — подытожил он, — теперь у Семенова появился мотив убийства Отцом твоей матери.
— Я могу отказаться от этого объяснения? — спросила она.
Он не понял.
— То есть?..
— Сказать, что написала неправду… что не в себе была…
— А-а, — он улыбнулся. — Наверно, ты плохо представляешь себе, кто такой адвокат. Сейчас тебе не нужно думать, что делать дальше. Думать за тебя буду я. Отказываться от показаний, менять их, вообще обманывать всех вокруг и так далее — это уже техника, это часть общей линии защиты, которую я сам должен создать, исходя из всего имеющегося. Ты просто должна говорить мне правду — одному только мне! — и выполнять мои инструкции, больше ничего.
«Обманывать всех вокруг». Так похоже на Завет — и, вместе с тем, так бездушно. Она не могла понять, как относиться к этому. Не успевала осмыслить новые для себя вещи. Информационный поток перегружал, затоплял шлюзы ее сознания.
Он посмотрел на ее озадаченное лицо и добавил:
— И не мучай себя за свои ошибки. Это было бы очередной ошибкой, хуже и опасней всех сделанных.
— Значит, — спросила она, — вы не отказываетесь продолжать… то есть, вы будете защищать Его, даже если речь пойдет об убийстве моей матери?
Он хмыкнул.
