Читаем без скачивания Некромагия - Илья Новак

За противоположным от Пепла склоном горы дрожала земля под копытами лошадей: три сотни мечей, посланных северным кланом на помощь кровному брату, приближались к Форе. В подвалах пирамиды Сол Атлеко, вращая глазами, орал на чаров и пригнанных сюда горожан. Все оказалось куда хуже, чем он предполагал, завал камней никак нег удавалось преодолеть, кроме того, возникло новое неожиданное препятствие.

Молодой неопытный волк, невесть для чего выскочивший на опушку Кошачьего леса, вдруг замер, подняв морду к небу. Он увидел нечто, что летело невысоко над деревьями, — и завыл. Гарбуш сидел на краю лежанки в каюте за кормовой переборкой малого ковчега, положив ладонь на лоб укутанной в одеяла Ипи. Старый лекарь Варрик заверил гномороба, что жизнь ее теперь вне опасности. Девушка пришла в себя и бессмысленно смотрела в потолок. До сих пор она не произнесла ни слова. Бьёрик и Доктус Савар устроились в каюте чара и мрачно напивались, горюя о добром друге мастере Лейфе; на носу ковчега Октон Маджигасси стоял, глядя вперед, на безлистые ветви деревьев и серое небо, из которого падали снежные хлопья. Отстав на две лиги, через степь, что разделяла лес и Шамбу, ехали семеро всадников и фургон.

Вач шел быстрым шагом. Он боялся, что теперь его изругают, ведь рядовой сильно опаздывал. Встретиться договорились ночью, а уже утро. Снег падал на грудь под расстегнутой рубахой, на выстриженные кругом волосы. Полицейские ботинки из грубой твердой кожи глубоко погружались в рыхлую землю. Дорога изогнулась, огибая холм. Увидев, что находится впереди, толстяк побежал.

Он остановился у обломков телеги, разглядывая два тела и валявшийся возле перевернутого колеса темно-красный кафтан.

Человек в доспехе лежал на боку, а капитан Геб — на спине, обратив лицо к небу. Из груди его торчал меч, рука была вытянута над головой, пальцы другой сжимали край доски, лежавшей на животе капитана. Снег падал и медленно таял. Вач сел на колесо. Он привык, что всегда есть кто-то, кто говорит ему, что делать. Самому Вачу обычно было трудновато решить, как поступать. Он всегда кому-то служил. Раньше им командовал другой человек, а, попав в Фору, толстяк избрал на эту роль капитана. И как быть теперь?

Вздыхая, он склонился над телом. Может, капитан еще жив? Впрочем, уж кого-кого, а мертвецов Вач за свою жизнь перевидал предостаточно. Некоторые из них могли двигаться и даже драться. Но не капитан. Вач провел ладонью по твердой холодной щеке.

— Это Кабан, — произнес он. — Капитан! Кабан пришел.

Куда теперь податься? Толстяк вытащил доску из затвердевших пальцев, рассмотрел — какие-то красные закорючки. Он уставился на них во все глаза. Перевел взгляд на пальцы вытянутой руки. Они были измазаны в крови. Круглое лицо исказилось от непривычных мысленных усилий. В голове Вача стало пусто-пусто. Он вновь перевел взгляд на доску, на пальцы. Осторожно положил ее обратно, вскочил и бросился к городу.

Долгое время ничего не двигалось, только снег падал в тишине. Стало холоднее, теперь он не таял. Грязевые лужи вокруг дороги затянуло корочкой льда. Утро миновало, наступил полдень, но солнце так и не показалось. Снег пошел сильнее, подул ветер. Из ельника прилетел ворон, задумчиво побродил между телами, встал на подбородке капитана и вознамерился выклевать ему глаза.

Раздались возмущенные крики, звук шагов. Из-за холма появились две фигуры, одна волокла другую. Ворон каркнул, взлетел, описал круг и исчез в пелене снега.

— Да что ж ты за скотина такая? — возмущенно блеял тонкий голос. — Отпусти, жирный кабан...

— Кабан, — подтвердил второй. — Кабан, да. Так зовут.

— Чего? Отпусти меня, толстожопый фац!

Встав над капитаном, Вач ухватил юного ваганта за загривок и согнул, тыча лицом в доску на животе Геба.

— А! — завопил юнец на все болото. — Это же трупак какой-то! Отлезь от меня! Ой, я боюсь мертвяков...

Вач заставил его опуститься на колени и сунул доску под нос.

— Ну что ты хочешь от меня?!

— Буковки... — пробубнил Вач. — Ты смотри сюда! Вишь?.. Красные. Капитан их... буковки!

У ваганта была чистая белая кожа, розовые щеки, острый нос, а волосы — мелкие белые кучеряшки, будто пышная меховая шапка. Нарядом ему служили лишь легкие штаны да порванная шелковая рубаха.

— О, а я ж тебя узнал! — вдруг взвизгнул он. — Вот сейчас, когда этого... неживого увидел. Я и его помню, вы на площади были. Он меня в дом втолкнул, а потом ударил, фац. А ты карету остановил, на которой мы... Да что ты тычешь в меня своей деревяшкой!

Вач отпустил его, взял доску за края, повернул к юнцу.

— Буковки! — взмолился он.

Вагант вскочил, но, увидев, что толстяк не двигается, а лишь показывает доску и моргает, смилостивился.

— Ну ладно, ладно... — проворчал он. — Что это, друган твой был? Порезали беднягу, да? Ну хорошо, дай сюда... — он забрал у стражника доску и положил на землю. От холода вагант дрожал.

Стало тихо. Из снега вылетел ворон, увидел, что к трупам все еще не подобраться, и скрылся.

— Слушай, будь друганом, дай мне что-нибудь, чтоб накинуть, — произнес вагант, обхватывая себя за плечи. — Зябко же.

Вач бросился к колесу, схватил тяжелый темно-красный кафтан и бегом вернулся.

— Благодарствую, — уныло сказал вагант, когда толстяк накинул кафтан ему на плечи.

— Буковки, — напомнил Вач.

— Я прочел, прочел, — откликнулся юнец. — Много же крови из него натекло, долго калякал. Тут, в общем, что-то непонятное. И чего-то... Грустно чего-то мне.

— Читать?

— Вот, слушай... — вагант откашлялся. — «Кабан, иди туда. Догони фургон. В нем старик и женщина. Ее зовут Лара. У нее светлые волосы. У нее будет мой ребенок. Служи ей».

Юнец виновато взглянул на Вача, просунул руки в рукава и запахнул кафтан.

— Что это тут на подкладке, тяжелое? Да, так вот, и еще несколько слов на дощечке, но друган твой, наверно, совсем ослабел, смазалось все, не могу разобрать... Кабан — это тебя так кличут? Что ты? Что такое?

Толстяк, вскочив, крутился на месте.

— Фургон... — бубнил он. — Женщина! Фургон. Служить... Туда? — он повернулся к горе, к ельнику.

— Эй, эй! — завопил юнец, когда Вач схватил его за воротник и принялся трясти. — Ты сдурел, Кабан? Опять ты меня тягаешь!

— Фургон! — проревел Вач ему в лицо. — Туда! Куда — туда?!!

— Да вот же он рукой тебе показывает! Он же потому так и лег, чтоб, когда уже совсем окочурится и затвердеет, показывать... Кабан, у меня голова отлетит сейчас!

Толстяк выпустил его и во все глаза уставился на тело. Поднял взгляд в ту сторону, куда указывала запрокинутая над головой рука капитана — вдоль дороги, к ельнику...

— Туда? — уточнил Вач.

— Ну да! — юнец обиженно сопел. — Ясное дело. Ну ты вообще тупой обормот, Кабан!

Толстяк вдруг притянул его к себе, прижал голову к груди и погладил по волосам. Вагант пискнул, толкнул его, отскочил.

— Ты что, мужеложец? — возмутился он. — Такой здоровый дылда и... Не-е, тут тебе не светит, друган, я женщин люблю. И они меня любят.

Вач не слушал — оторвав от обломков телеги доску, вручил ее ваганту, а сам взялся за ту, на которой капитан оставил свое послание.

— Это чего? — спросил юнец.

— Копать, — пояснил Вач, ударяя доской в подмерзшую землю.

— Ты его похоронить, что ли, собрался? Я тебе что, могильщик? Да я...

— Копать! — рявкнул толстяк.

— Ну ладно, ладно. Похороним твоего другана. — Вагант последовал примеру Вача. — Это дело такое, что я, не понимаю? — болтал он, разрывая землю. — А потом, если ты вдруг окочуришься или я, не ровен час... Найдутся добрые люди, и нас тоже закопают, правильно? Ты знаешь, что мир — это на самом деле раковина? Хотя в семинарии, пока я не бросил, нам один чар говорил: на самом деле мы живем на огромном дереве, он еще как-то хитро называется, я забыл. Но я не верю, это ересь какая-то. А ты знаешь, откуда пошло название мира? В древнем языке, на котором говорили Первые Духи, «дор» — это «dor», твердь. Да-да, точно тебе говорю. А вот «akvis» значит «жидкость», а «akva» — жидкий. Понимаешь, чего получается? Вода и земля — вот что такое наш мир. И ведь не Дораква какая-нибудь, а именно Аквадор. Это значит, что воды впереди, то есть их больше, а тверди — тьфу, немного ее. Тебя как вообще звать? Не-е, Кабан — это понятно, но имя-то у тебя есть? А я знаешь кто? Я — Бард Бреси! Бреси, слышал про таких? Папаша мой из кожевников. Отдали меня в семинарию, да мне там надоело, я и бросил. А папаша меня из дома выгнал. Мамка, если б жива была, так пожалела бы, а папаша у меня — ух и зверь безжалостный. Вот я на улицах и стал ночевать. Бродяжничал, да. Я жизнь знаю. У друганов тоже жил, вино с ними пили, а потом девки меня в веселом доме приютили. У них там здорово... Ну, мне, в общем, там понравилось. И рубаху мне подарили, это одного их... гостя, старика, который прям на одной из них и окочурился, не рассчитал силы, понимаешь меня, да? Но это пока хозяйка ихняя не узнала, а как узнала — она их за волоса потягала, а меня выгнала. Вчерась это было. Я ночь на улице провел, чуть не околел, холодно ж уже. Теперь вот хоть в кафтане, лучше как-то...