склонность к привязанности, романтическим чувствам и кооперации имеет эволюционную основу. Они охотно допускали, что различия когнитивных и нейроэндокринных систем человека и человекообразных обезьян лежат в основе уникальных человеческих форм эмпатии и альтруизма. Говоря об этих приятных аспектах человеческого поведения, они охотно (и совершенно справедливо!) забывали про детерминизм
18.
Такая готовность признать роль генетических адаптаций в формировании положительных аспектов поведения говорит о том, что отказ признавать аналогичную роль адаптаций в отрицательных аспектах поведения не связан с непониманием принципов поведенческой биологии. Похоже, причины тут совсем другие. Чем иначе можно объяснить, что даже признанные специалисты по эволюционной биологии, такие как Стивен Джей Гулд, отреагировали на публикацию концепции адаптивных убийств обвинениями в биологическом детерминизме? Гулд, высмеивая идею эволюционной приспособленности человека к межгрупповой агрессии, саркастически заметил, что “проклятые гены сделали нас ночными тварями”19.
Итак, некоторые руссоисты утверждают, что, признавая эволюционную историю адаптивного насилия, мы тем самым признаем неизбежность агрессии и войн. Но это утверждение неверно. Абсурдно считать, что, раз люди воевали в плейстоцене, сегодня они должны непременно быть “опьяненными жаждой крови” животными “на пути к неминуемым убийствам”20. Идею биологического детерминизма, в которую верили некоторые руссоисты и которую отдельные ученые встраивали в свои гипотезы об эволюции агрессии, давно пора отправить на помойку. Обсуждение эволюционного значения войны не должно ассоциироваться с идеей непреодолимой жажды насилия.
Если считать, что люди способны принимать самостоятельные решения, а не только действовать автоматически, возникает вопрос: как эволюционная теория, основанная на фундаментальных различиях проактивной и реактивной агрессии, объясняет существование войн? Склонность человека к межгрупповым убийствам не вызывает сомнения. Говоря словами Ричарда Ли: “Важно отметить, что исторически кочующие охотники-собиратели не чужды насилия. Они сражаются и иногда убивают друг друга”21. Поэтому, исходя из стандартного допущения, что базовая психология одинакова для всех человеческих популяций22, мы должны согласиться с Фридрихом Великим, говорившим: “В каждом человеке живет дикий зверь”23. Вопрос в том, что выпускает этого зверя на свободу.
Две разновидности войны, простая и комплексная, настолько отличаются друг от друга, что о каждой следует поговорить отдельно. О комплексных войнах – то есть войнах, в которых фигурируют военные организации, групповые атаки и битвы между сообществами государственного уровня, – мы поговорим ниже.
С точки зрения эволюции нас больше интересуют простые войны, происходящие в небольших догосударственных сообществах и во многом похожие на межгрупповую агрессию некоторых животных. Столкновения в таких войнах длятся так недолго и выглядят настолько “не по-военному”, что некоторые антропологи даже предпочитают не называть этот тип насилия войной. Такие войны состоят в основном из коротких неожиданных налетов. Это единственный тип войны, где отношения между воинами (как правило, взрослыми женатыми мужчинами – теми, кого Геллнер называл “двоюродными братьями”) остаются эгалитарными: никто никому не подчиняется и не отдает приказы. Участвуют в такой войне все, кроме немощных и больных, и военной иерархии в ней нет. Когда возникает конфликт с другой группой, воины могут вместе обсудить планы, но принуждать к участию никого не станут. Каждый сам решает, участвовать ему в нападении или остаться дома. Так устроены войны и у кочующих охотников-собирателей, и у земледельцев, таких как мундуруку в Бразилии и яномамо в Венесуэле.
Простая война обычно осуществляется за счет мужских групп, которые подкрадываются к врагу и, убив или ранив одну или несколько жертв, как можно быстрее убегают, чтобы избежать эскалации конфликта. Соответственно, битвы происходят редко. Если враждующие группы воинов по какой-то причине оказываются лицом к лицу, обе стороны имеют обыкновение разбегаться24.
Таким образом, хотя простые военные действия не так просты, как межгрупповые столкновения у шимпанзе, их адаптивная логика очень похожа. Нападающие организуют атаки так, чтобы свести риски к минимуму. Как правило, главная их цель – убийство. Сокращение числа соперников на соседних территориях обычно приносит группе выгоду: снижение вероятности, что на группу нападут в будущем, и доступ к соседским ресурсам. Каким бы ни был непосредственный повод для атаки, если она помогает ослабить силы соседней группы, нападающие наверняка остаются в выигрыше.
В большинстве случаев такие налеты успешны, ведь их затевают только тогда, когда нападающие уверены в своем превосходстве. Однако всегда остается вероятность поражения25. Приближение нападающих могут заметить, противник может оказаться неожиданно хорошо подготовленным, а возле вражеской деревни можно наткнуться на ловушку, например на вбитые в землю колья. Поэтому от нападающих требуется отвага и готовность к тяжелым физическим нагрузкам. Чтобы справиться с волнением, воины часто вводят себя в состояние возбуждения перед тем, как отправиться в путь. В процессе подготовки к набегу могут использоваться разные ритуальные практики. Во время налета нападающим часто достается добыча, например женщины или вражеские головы; также вознаграждением может быть престиж или какие-то ценные вещи26. В некоторых сообществах трусость наказывается27.
Немного труднее объяснить поведение, при котором убийство становится наградой само по себе. Земледельцы энга, живущие в высокогорьях Новой Гвинеи, рассказывали антропологу Полли Висснер, как их люди относятся к убийствам в небольших войнах.
А теперь я расскажу о войне. Вот что говорили наши праотцы: когда человека убивали, клан убийц пел песни отваги и победы. Они кричали “Ауу!” (“Ура!” или “Так держать!”), чтобы объявить о смерти врага. Тогда их земля становилась подобна высокой горе; так было из поколения в поколение28.
Подобные рассказы, в которых воины не получают никаких других наград, кроме упоения от акта убийства, очень распространены. С эволюционной точки зрения такое поведение можно объяснить теми же причинами, что и убийства чужаков у животных.
Почему происходят эти убийства? Неутешительный ответ (имеющий, однако, биологический смысл) состоит в том, что убийство чужака приносит убийце удовольствие. Об этом позаботилась эволюция, потому что те, кому нравилось убивать, получали адаптивное преимущество.
На первый взгляд идея может показаться абсурдной. Никто из нас не получит удовольствия от убийства незнакомого человека. Однако незнакомцы, с которыми мы обычно встречаемся, – это совсем не те незнакомцы, с которыми мог встретиться воин, живший в небольшом сообществе в анархичном мире. Посмотрев на оружие и одежду незнакомца и послушав, как он говорит, воин мог сразу определить, принадлежит ли тот его сообществу. Настоящего чужака, члена вражеского соседнего сообщества, воин, скорее всего, не считал за человека, и оба они казались друг другу одинаково опасными. Убийство чужака может приносить удовольствие, какой бы пугающей ни казалась нам эта мысль. Когда для защиты от врага группе приходится полагаться только на свои силы, любое действие, ослабляющее силы соседа, является вознаграждением.
Вознаграждение необязательно ожидается
