– Так что тогда?
– Есть твоя правда, Антон? Скажи, есть? Ты в ней уверен? Тогда в нее и верь, а не в мою, не в Гесера. Верь и борись. Если духа хватит. Если сердце не ёкнет. Темная свобода, она ведь не тем плоха, что свобода от других. Это, опять же, для детей объяснение. Темная свобода – в первую очередь от себя свобода, от своей совести и души. Почувствуешь, что ничего в груди не болит, – тогда кричи караул. Правда, поздно уже будет.
Он замолчал, полез в пакет, извлек еще одну бутылку водки. Вздохнул:
– Вторая. Ведь не напьемся мы, чувствую. Не получится. А насчет Ольги и ее слов…
Как он ухитряется все и всегда слышать?
– Она не тому завидует, что ею несделанное может Светлана совершить. Не тому, что у Светки впереди все, а у Ольги, если уж откровенно, позади. Она завидует, что ты есть рядом и хотел бы любимую остановить. Пусть даже и не можешь ничего сделать. Гесер мог, но не хотел. Ты не можешь, но хочешь. В итоге, может быть, и нет никакой разницы. А что-то все равно цепляет. Душу рвет, сколько бы ей лет ни было.
– Ты знаешь, к чему готовят Светлану?
– Да. – Семен расплескал по стаканам водку.
– К чему?
– Я не могу ответить. Я подписку дал. Что мог – сказал.
– Семен…
– Говорю же – подписку дал. Снять рубашку, чтобы знак карающего огня на спине увидел? Ляпну чего – сгорю вместе с этим креслицем, пепел в сигаретную пачку уместится. Так что прости, Антон. Не пытай.
– Спасибо, – сказал я. – Давай выпьем. Вдруг получится напиться? Мне надо.
– Вижу, – согласился Семен. – Приступаем.
Глава 3
Проснулся я очень рано. Тишина стояла, живая дачная тишина, с шорохом ветерка, к утру наконец-то прохладного. Только меня это не радовало. Постель была мокрая от пота, а голова раскалывалась. На соседней кровати – нам отвели комнату на троих – монотонно похрапывал Семен. Прямо на полу, завернувшись в одеяло, спал Толик: от предложенного гамака он отказался, сказав, что разболелась травмированная при какой-то заварушке в семьдесят шестом году спина и ему лучше поспать на жестком.
Обхватив затылок ладонями, чтобы не развалился при резком движении, я сел на кровати. Взглянул на тумбочку, с удивлением обнаружил там две таблетки аспирина и бутылку «Боржоми». Кто же эта добрая душа?
Выпили мы вчера три бутылки на двоих. Потом подошел Толик. Потом еще кто-то, и принесли вина. Но вино я не пил. Хватило остатков ума.
Запив аспирин половиной бутылки минералки, я некоторое время тупо сидел, ожидая действия лекарства. Боль не проходила. Кажется, не вытерплю.
– Семен, – хрипло позвал я. – Семен!
Маг открыл один глаз. Выглядел он вполне прилично. Будто и не пил куда больше меня. Вот что значат лишние столетия опыта.
– Голова, сними…
– Топора нет под рукой, – буркнул маг.
– Да иди ты, – простонал я. – Боль сними?
– Антон, мы пили добровольно? Никто нас не принуждал? Удовольствие получали?
Он перевернулся на другой бок.
Я понял, что от Семена мне помощи не добиться. И в общем-то он был прав, вот только терпеть я больше не мог. Нашарив ногами кроссовки, переступив через спящего Толика, я выбрался из комнаты.
Комнат для гостей было две, но в другой дверь оказалась заперта. Зато в конце коридора, в спальне хозяйки, – открыта. Вспомнив слова Тигренка о способностях к целительству, я без колебаний рванулся туда.
Нет, похоже, сегодня все ополчилось против меня. Не было ее там. Игната с Леной, против моих подозрений, тоже не оказалось. Ночевала Тигренок с Юлей. Девочка спала, по-детски свесив руку и ногу с кровати.
Мне сейчас было все равно, у кого просить помощи. Я осторожно подошел, присел рядом с широченной кроватью, шепотом позвал:
– Юля, Юленька…
Девочка открыла глаза, поморгала. И сочувственно спросила:
– Похмелье?
– Да. – Кивнуть я не решился, в голове как раз взорвали маленькую гранату.
– Угу?
Она закрыла глаза и, по-моему, даже задремала снова, при этом обняв меня за шею. Несколько секунд ничего не происходило, потом боль стала стремительно отступать. Будто в затылке открыли потайной краник и стали выпускать скопившуюся бурлящую отраву.
– Спасибо, – только и прошептал я. – Юленька, спасибо.
– Не пей так много, ты же не умеешь, – пробормотала девочка и засопела – ровно, будто переключилась мгновенно от работы на сон. Так умеют только дети и компьютеры.
Я встал, с восторгом ощущая, что мир обрел краски. Семен, конечно, прав. Надо нести ответственность. Но иногда на это просто нет сил, совершенно нет. Оглядел комнату. Спальня вся была в бежевых тонах, даже наклонное окно чуть тонировано, музыкальный центр – золотистый, ковер на полу – пушистый, светло-коричневый.
В общем-то нехорошо. Сюда меня не звали.
Я тихонько пошел к двери и, уже когда выходил, услышал голос Юли:
– «Сникерс» мне купишь, ладно?
– Два, – согласился я.
Можно было пойти досыпать, но с постелью были связаны достаточно неприятные воспоминания. Будто стоит лечь – и притаившаяся в подушке боль набросится снова. Я только заглянул в комнату, подхватил джинсы и рубашку, стоя на пороге, оделся.
Ну неужели все спят? Тигренок вон где-то бродит, а кто-то наверняка за беседой и бутылочкой засиделся до утра.
На втором этаже был еще маленький холл, там я обнаружил Данилу и Настю из научного отдела, мирно спящих на диванчике, и поспешно ретировался. Покачал головой: у Данилы была очень милая, симпатичная жена, а у Насти – пожилой и безумно влюбленный в нее муж.
Правда, они были только люди.
А мы – Иные, волонтеры Света. Что ж тут поделать, у нас и мораль иная. Как на фронте, с военно-полевыми романами и медсестричками, утешающими офицерский и рядовой состав не только на госпитальной койке. На войне слишком остро чувствуешь вкус жизни.
Еще здесь была библиотека. Там я обнаружил Гарика и Фарида. Вот они – точно вели беседу всю ночь, за бутылочкой, и не за одной. И заснули прямо в креслах, видимо, совсем недавно: перед Фаридом на столе еще чуть дымилась трубка. На полу валялись стопки вытащенных из стеллажей книг. О чем-то они долго спорили, призывая в союзники писателей и поэтов, философов и историков.
Я пошел вниз по деревянной винтовой лестнице. Ну кто-нибудь найдется разделить со мной это тихое мирное утро?
В гостиной тоже все спали. Заглянув на кухню, я не обнаружил там никого, кроме забившегося в угол пса.
– Ожил? – спросил я.
Терьер оскалил клыки и жалобно заскулил.
– Ну а кто тебя просил вчера воевать? – Я присел перед собакой. Взял со стола кусок колбасы, воспитанный пес сам не рискнул. – Бери.
Пасть щелкнула над ладонью, сметая колбасу.
– Будь добрым, и к тебе – по-доброму! – объяснил я. – И не жмись по углам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
