Около десяти часов вечера, в тот момент, когда луна скрылась между двумя облаками, погрузив поляну на несколько минут в полную тьму, Лунный Свет, взявшийся охранять своих спутников, вдруг услышал крик водяного голубятника, раздавшийся тихо и жалобно в тишине.
Канадец прислушался: тот же крик повторился три раза с различными оттенками и через равные промежутки времени.
— Это он! — произнес канадец, издавая в свою очередь такой же сигнал.
Почти тотчас на поляну вышел человек, ведший за повод лошадь.
Это был Оливье Клари. Он подошел к гасиендеру и, положив ему руку на плечо, сказал:
— Вставайте, дон Аннибал! Не пройдет и суток, как вы найдете тех, кого потеряли!
— Наконец! — вскричал порывисто гасиендер, вскакивая на ноги.
Глава XLIII. Текучая Вода
Пусть с точки зрения нашей цивилизации индейцы и находятся еще в состоянии самого глубокого варварства, однако, они далеко не так свирепы, как пятьдесят-шестьдесят лет назад. Навязанные отношения с белыми мало-помалу укротили их нрав, и их первобытная жестокость начинает уступать место более кротким чувствам и менее жестоким привычкам.
Обычай мучить врагов, попавших волею судьбы в их руки, все более и более исчезает, и пленники привязываются к столбу только в исключительных случаях.
Честь этого прогресса принадлежит всецело миссионерам этим лучшим пионерам цивилизации. Они, с опасностью для жизни распространяя нашу святую религию, исходили всю пустыню, проповедуя индейцам и привлекая их понемногу к цивилизованной жизни.
Команчи, неукротимое и гордое племя, прямые потомки первых владельцев этой земли, в особенности редко мучили пленников и только при необычайных обстоятельствах.
Племя Красных Бизонов постаралось впоследствии присоединиться к большой семье цивилизованных народов и если снова впало в варварство, то не его следовало винить в этом.
Сахемы и старцы вспоминали со вздохом сожаления о долгих и спокойных годах, проведенных на мексиканской территории, где они возделывали почву, кормили стада, защищенные от оскорблений и хищничества. Как же не питать им было неумолимой ненависти к человеку, разрушившему их хижины, пожегшему их жатвы, убившему лошадей и принудившему их вести бродячий образ жизни, подобно диким зверям в пустыне?!
Самое живучее чувство в сердце индейцев — ненависть. Они живут только надеждой отомстить.
После долголетней борьбы Красные Бизоны достигли своих желаний: жена и дочь человека, навлекшего все беды, попали в их руки. Готовилось ужасное мщение, тем более, что одна из этих женщин была страшной Царицей Саванн, перед которой они так долго дрожали.
Утром в день празднества — а смерть пленных была для индейцев праздником — солнце поднялось среди пурпурных и золотых волн. Все племя собралось, чтобы присутствовать при казни Царицы Саванн.
На равнине, приблизительно на расстоянии ружейного выстрела от Теокали, на обширной лесной прогалине были вбиты в землю два столба. Вокруг них навален был костер. Дрова намеренно выбраны были сырые, чтобы они труднее горели и давали больше дыма, — остроумное средство продлить мучения и сделать их ужаснее.
Женщины и дети, бывшие свирепее воинов, занимались с утра строганием спичек из мецкита, которые предназначалось запускать под ногти жертве. Оттачивались ножи для скальпирования, заострялись наконечники стрел. Воины приготовляли серные фитили. Другие нагревали железные прутья, чтобы погружать их в раны, нанесенные товарищами. Наконец, все вместе: мужчины, женщины и дети, изощрялись в придумывании орудий казни и в большей ожесточенности мучений.
Обе женщины провели ночь в молитве, надеясь только на бога. Спокойные и безропотные, они ожидали палачей.
Радостные крики индейцев и шум их ужасных приготовлений достигли их слуха. Дрожь ужаса пробежала по их телам. Мать и дочь обменялись нежным взглядом и горячо обнялись.
Все утро прошло для пленниц в непередаваемой нравственной агонии. Их пытка уже началась.
Индейцы с утонченной, обычной для них жестокостью увеличивали их страдания постоянным страхом.
Вожди решили, что казнь начнется не раньше, чем спадет сильная жара. Наконец, около часу послышался шум шагов, и в тюрьму пленниц вошел мажордом. Его манеры были грубы, жесты нервны, глаза блестели, как молнии. Он напрасно силился подавить страшное волнение, охватившее его.
— Я пришел за ответом! — сказал он металлическим голосом.
— Мы готовы умереть! — отвечали обе несчастные, быстро вставая и приближаясь к нему.
— Вы с ума сошли! Слабые создания, увлекаемые нервным возбуждением, которое скоро вас покинет, вы напрасно стараетесь обмануть меня, обманывая самих себя. Смерть — ничего, страдание — все!
— Бог даст нам необходимые силы перенести его! — отвечала донна Эмилия,
— Несчастная! Это ужасная агония в течение нескольких часов. Положим, ты ее вынесешь, но ты хочешь подвергнуть ей и дочь?
Индеец нанес верный удар: донну Эмилию покинуло мужество. Она закрыла лицо руками и заплакала.
— Негодяй! — гневно вскричала молодая девушка, — если моя мать, ослепленная любовью ко мне, согласится на гнусный договор, какой ты предложил нам, то я предпочту умереть и скорее убью себя сама, чем соглашусь принадлежать тебе!
Индеец испустил рычание дикого зверя.
— Это слишком, гордые испанки! — вскричал он с яростью, — ваша судьба решена. Следуйте за мной!
— Показывай дорогу, — гордо отвечала благородная девушка, — палач должен предшествовать своим жертвам! Идите, мама, обопритесь на мою руку. Я сильна, идите. Мне уже кажется, что я не принадлежу земле. Осушите слезы, поднимите голову, мама. Не давайте заметить этим чудовищам, что у вас мало мужества!
— Увы! — отвечала донна Эмилия, машинально продевая свою руку под руку дочери, — бедное дитя, я — причина твоей смерти. О, прости меня! Прости!
— Вас простить, мама?! За что?! Умереть с вами? Ах, могла ли я когда-нибудь надеяться на большее счастье!
— Умоляю тебя, дочь моя, не увлекайся своей дочерней любовью! Я сознаю теперь, что была безумна, убеждая тебя умереть. Умереть! Но смерть ужасна в твоем возрасте, бедное дитя, когда человек едва начал жить и все еще ему улыбается!
— Тем лучше, мама — отвечала молодая девушка, целуя ее в лоб, — я узнала в жизни только сладкое: разве это не счастье?!
— О, горе, горе! — вскричала донна Эмилия, ломая с отчаянием руки, — я убила свою дочь!
Индеец слушал угрюмо и задумчиво. Угрызения втайне терзали его сердце.
— Мама, — сказала донна Диана, благочестиво опускаясь на колени, как она делала каждый вечер, когда была счастлива. — Вы — святая! Мама, благословите свою дочь!
