Читаем без скачивания Птицы небесные. 3-4 части - Монах Афонский

Наступившие сумерки ужаснули меня. Стоя на коврике у входа в палатку, я решил, что грежу: все обозримое пространство вокруг палатки шевелилось. Огромные полчища крыс собрались на камнях, траве и на кустах молодого дубняка. Серая шевелящаяся масса постепенно сжималась вокруг меня. Я быстро нырнул внутрь палатки, закрыл ее и, перекрестясь, приготовился к решительной обороне.

Атака крыс не замедлила: вначале они пытались прогрызть углы палатки, но ударами ног изнутри я отбрасывал их в стороны. Тогда крысы, словно посовещавшись, пошли на яростный штурм. Они начали прыгать на палатку, но, не удерживаясь на ней, с шуршанием съезжали по скользкой ткани. К тому же я «помогал» им изнутри кулаками. Не знаю, сколько это длилось, но устал я страшно, ни на мгновение не имея отдыха. В какой-то час, перед рассветом, как если бы прокричал петух, нападения прекратились и все стихло. Лишь тогда я перевел дух.

К вечеру следующего дня до моего слуха донесся негромкий человеческий голос. Я прислушался: как будто кто-то быстро молился вслух или читал Псалтирь. Кто мог это делать в лесных дебрях на такой высоте и в стороне от всяких троп? Я перекрестил все стороны света, но монотонное усыпляющее чтение продолжалось. Ни одного слова я не мог разобрать и решил, что это очередное наваждение. Так и шла наша молитва: я тянул четки, а в темном лесу кто-то читал и читал — то ли молитвы, то ли заклинания на непонятном языке.

Рано утром, когда я еще лежал в спальнике, до меня донеслись слабые звуки, словно кто-то очень далеко звал меня по имени: «С-и-и-м-о-н! С-и-и-м-о-н!» — «Ну, меня не проведете!» — решил я и, не понимая с какой стороны идут крики, отраженные скалами, остался в палатке. Вскоре все смолкло.

Следующие дни прошли в тишине и молитве. Я попытался молиться предельно чисто, как мог. Но к своему огорчению понял, что тонкие незаметные помыслы время от времени отвлекали меня, несмотря на непрестанную молитву. Итак, пришлось сделать печальный вывод: непрестанная молитва, звучащая в сердце, делается слабей, когда я отвлекаюсь. Этого я не ожидал. Значит, отвлекаясь незаметными помыслами, я сам себе наношу урон! Прежде я не видел в помыслах большой опасности, считая, что непрестанная молитва все сделает за меня. Но оказалось, что мою молитву беспрестанно обкрадывают тонкие скрытые помышления. Следовательно, — сделал я для себя вывод, — отсекать все помыслы, вплоть до «сереньких», должен я сам, исправляя собственные ошибки, потому что смотрел на них без особого внимания, попуская им скрытно присутствовать в моем уме. Но то, что они тайком долгое время окрадывали меня, сильно огорчило мое сердце.

Вспомнив старца Харалампия, я отныне твердо решил отказаться полностью от всех помыслов, чтобы непрестанная молитва не слабела и стала более чистой. Это мне более или менее удавалось, когда я совершал молитвенное правило. Но лишь только, устав, я залез в спальник, помыслы вновь стали изводить меня. Горькое открытие, которое пришлось сделать, состояло в следующем: оказывается, я привык, сам того не замечая, засыпать с тонкими мечтаниями, которые текли параллельно с молитвой. Я попробовал не впадать в мечтательные помыслы, но они вновь и вновь, вследствие устойчивой дурной привычки, уводили мое внимание. Я вертелся в спальнике с боку на бок и уже устал им сопротивляться — привычка поддаваться им брала верх. Пришлось молиться о помощи Божией, чтобы не прекращать внимательную молитвенную практику даже засыпая. Но как ни старался я, это мне не удавалось — ум изнемогал от пребывания в одной непрестанной молитве и тайком, снова и снова, уклонялся в мечтания.

«Боже, зачем я привык все обдумывать, впуская в себя помыслы? Какая непростительная глупость!» — укорял я себя, ворочаясь в палатке. Спать я не мог, а ум устал от беспрерывного стремления уклоняться от молитвы. «Господи, ну и запустил я себя! — стыдил я сам себя вслух. — Как я мог глупо предположить, что частое Причащение само очистит ум и сердце и освятит их? Нет, нужно непременно, собрав воедино все свое внимание, целиком обратить его на то, чтобы полностью очистить ум от мельчайших помыслов! Должно быть, — рассуждал я, — благодать литургии дает духовные силы к серьезной молитвенной практике очищения ума и сердца от помыслов и укрепляет душу святым Причащением, а работать над своей чистотой должен все-таки я сам! Нужно обязательно спросить об этом у отца Харалампия…» Как только эта идея родилась в сердце, сразу пришел долгожданный сон, в котором я вновь воевал и боролся с помыслами. Сильно устав от пережитых ночей в неослабной борьбе за внимание в отсечении помыслов и мечтаний, я выбрался на тропу. За своей спиной я услышал торопливые шаги: меня догонял отец Агафодор, возвращающийся из Лавры.

— Батюшка, игумен Филипп умер! Я ходил с другими монахами с Карули и Катунак на его погребение…

Скорбь охватила мою душу:

— Как же теперь мы без него будем жить?

— Да, святой был старец! — с печалью отозвался идущий позади меня мой друг. — Можно сказать, осиротели… Специально за вами зашел на старое место, чтобы вместе пойти попрощаться с Герондой, но вас нигде не смог отыскать! Звал, звал, так и не дозвался…

— Прости, отче, пришлось перебраться в другое место, потому что меня обнаружили монахи-греки. Начали кричать: «Патер, патер!», ну, я и спрятался. А когда услышал, что кто-то кричит «Симон, Симон!», решил, что это искушение какое-то…

Мы продолжали ежедневные литургии в Троицком храме. В гости на Карулю приехал архимандрит — грек с острова Санторин, владелец кельи Русских старцев. Он, вместе с отцом Христодулом, побывал у нас в каливе и вышел оттуда сильно смущенный нашей бедностью. Разрешив ночевать в его келье и доверив нам все свои ключи, он уехал на свой остров. Особенно ему понравился послушник Илья, который перебрался в греческую келью и пообещал непременно приехать на Санторин, что и исполнил впоследствии, привезя оттуда чудесное вино для литургии.

Меня по-прежнему осаждали недоумения и вопросы, измучившие душу и сердце в горном уединении. Их я решил доверить старцу Харалампию, и мы пришли в Дионисиат. Духовник был очень нездоров и лежал на топчане в подряснике в своей келье, но монахов принимал. Затем принял и нас, вспомнив несколько русских слов:

— Как жизнь? Хорошо? — спросил отец Харалампий слабым голосом, но с улыбкой на лице.

— Благословите, Геронда, задать вам всего два вопроса? — перевел мои слова мой верный переводчик.

— Почему два? — старец приподнялся на подушках. — Можно и больше…

— Геронда, продолжаю служить ежедневно литургии на Каруле. Эти ночные богослужения вызывают сильные слезы и очень меня утешают. Но мне совершенно непонятно, почему после таких утешительных слез я снова совершаю мысленные грехи: то и дело впадаю в мечтания и рассеиваюсь. Раньше мне казалось, что с приходом слез наступит бесстрастие, но этого почему-то не произошло…

Отец Агафодор переводил, старец внимательно слушал, затем сказал:

— Вот, что, патер, если не ищешь глубочайший смысл вещей, теряешь мир ума, а с таким умом теряешь и саму жизнь. Молитвенное переживание не путай с бесстрастием и спасением, ибо переживания проходят, а спасение нет! Понял в чем разница? Переживания и слезы могут усиливаться и ослабевать, а спасение, как и бесстрастие, неизменно. Только «Божественный свет постоянен», — учил Григорий Палама. Что такое слезы в духовной практике? Признак очищения сердца. В телесных бранях с нашими страстями есть слезы покаянные. Ощущение первого обильного прихода в сердце благодати вызывает слезы утешительные. Чем больше душа утверждается в благодати Святого Духа, тем больше она пребывает в благодарном плаче, и это слезы благодарственные. От избытка благодати душа проливает слезы сострадательные о тех, кто еще не сподобился принятия милости Божией, и это слезы истинной любви. Но в состоянии Божественного изумления все эти слезы прекращаются, ибо вся душа охвачена неизреченным сиянием Святого Духа. Чистое и кроткое сердце обнажено от страстей и потому обретает мир душевный и так приходит к бесстрастию, «перестраивая свой умный облик в богоподобный вид», по слову святителя Григория Паламы. Чистота или ясность ума — это есть обнажение его от всех помышлений и представлений, а также и мечтаний, о которых ты говоришь, патер, как у тебя случается. Когда ум отсечет все это, он просвещается Святым Духом…

— Отче Харалампие, благословите и объясните, — сказал я, когда старец умолк. — Какие бывают брани? Я от них сильно устаю, когда пытаюсь молиться внимательной и чистой молитвой!

— Для того, чтобы стойко претерпевать брани, патерас, нужно так разочароваться в мире, как жена в муже-пьянице! Брани духовные имеют свои отличия: на первой стадии, когда тело из плоти и крови кажется вечным, а Бог не существующим, мы только укрепляемся в намерении бороться за чистоту сердца, хотя наша борьба всегда оканчивается поражением, поскольку мы все еще пленники греха. Тот же, кто не отчаивается в поражениях, а укрепляется в решимости бороться до конца, незаметно для себя получает помощь Божию и приходит ко второй стадии, для которой свойственно то, что наши брани иногда увенчиваются победой, а иногда приходится испытать и горечь поражения. На третьей стадии монах совершенно укрепляется благодатью, незыблемо утверждается в бесстрастии, покоряет рассеянность ума, вызываемую его дурными привычками и демонами, и постигает, что есть свобода духа, исполненного благодати. Здесь подвижник обретает начатки Божественной любви, которая возогревается в нем молитвой, становящейся самодвижной и нерассеянной. Только овладев бесстрастием, монах может приступить к совершенному утверждению во Святом Духе, в нерассеянности ума и стяжании священного созерцания или исихии…