ее полезли на лоб и она закрыла ладонью дрогнувший рот.
— Ты чего? — остановился Каурай, когда увидел как крохотное лицо ведьмочки буквально поплыло. Вот проказа, не хватало еще и слез тут…
— Ничего, — простонала она дрожащим голосом, закрываясь рукавом.
— Эй… — решил вернуться одноглазый, чувствуя себя до крайности паршиво. Ну, вот довел эту дуреху до слез. — Прекращай.
— Я и не начинала! — поджала ведьмочка губы и через силу поглядела на него исподлобья, блеснув глазами полными горьких слез. — Ничего ты не знаешь про нас, одноглазый! И про Божену ты тоже ничего не знаешь. Она, между прочим, сама этого хотела! И вот…
— Этого? — поднял бровь Каурай. — Чего этого?
— Я выполню свою часть уговора, понял! — проигнорировала Малунья его вопрос и бросилась бежать в темноту.
Одноглазый остался на месте, ругаясь себе под нос и поминая всех известных ему дочерей и жен Сеншеса — от Чумы до Проказы.
— Не сомневаюсь, — сплюнул он, когда силуэт ведьмочки растворился во мгле. Повернулся и зашагал обратно под крышу.
Пересуды про загадочную церковь все не умолкали. Каурай с трудом протиснулся между спорящих к своему месту и обнаружил, что его кружку уже осушили до дна. Прекрасно.
— Сами вы давно в церкву ту не заглядывали? — журчал звонкий девичий голосок. — Собрались бы, смельчаки, да и поглядели, кто это там ночью в колокола бьет. Говорят, росписи там страшнющие, но красивые, глаз не отвесть. Какого-то художника еще в стародавние времена из-за границы выписывали, а он так расстарался, что аж попа едва удар не хватил, когда вошел он и углядел, что за страсть тот на стенах его церквушки намалевал по заграничной моде. Но стирать было поздно да и жалко. Художника того — в мешок да в прорубь, а церковь закрыли от греха. Вот там до сих пор неприкаянный дух художника по залам и носится, в колокол бьет и воет со злобы, что с ним так несправедливо злые люди поступили.
— Хотела бы я пойти и поглядеть на эти иконы… — мечтательно протянула другая деваха, но глянула на святой угол с изображением Спасителя с Пламенной дланью и пугливо осенила себя знаменем.
— Так и пойдем! Ну, кто готов сегодня?
В ответ ей раздалось недовольное бурчание, но охочих до похода в проклятую церковь не нашлось.
— Ну что? Эх вы, козакы!
— Ты бы, Груша, меньше языком болтала! Охота нам по старым церквам расхаживать. Чего мы паломники какие чтоле? А вдруг там и вправду разбойники окопались? Или еще кто похуже…
— Ну, вот и срубите голову Баюну. На радость воеводе, отомстите за бедняжку Божену.
— Потише, Грушенька, ротик свой раскрывай, а то и моргнуть не успеешь, как в Смородинку отправишься, к Рябчику нашему пустомеле. Разбойничками пусть Кречетовы хлопчики занимаются — их это ремесло. А ежели это и впрямь нечистая сила, то это для попов да опричников самая работа. А нам и так покойно, благодарствую! Может, мне и нравится, как колокол играет, можа оно и так засыпать удобней… Ой…
— Чего это ты ойкаешь? Струхнул поди?
— Иди ты, куда подальше со своими вопросами. Не слышите что ли?
— Да чего?
— Звук какой-то… Как будто кто-то… хрюкает.
Все молодые с этих слов покатились с хохоту.
— Ахаха, вот она казачья удаль! — запела все та же Грушенька. — Боишься, что сам воевода под окном сидит, наши речи про себя слушает?
— Нет, боюсь, как бы чье-нибудь ушко мимо не проплывало, а потом чей-нибудь ротик твои словечки в панское ушко их не повторил. За тебя радею, родненькая Грушенька, за твое счастье с молодым мужем, а не с русалками в речке Смородинке.
И в подтверждении его слов откуда-то снова донесся приглушенный хрюк. На этот раз его уловили практически все и затихли.
— Глупости какие! — зашептала Груша в напряженной тиши. — И кому нужны наши разговоры?!
— А вот выйди под окошко и погляди, нет ли там ушек да язычков чужих.
Хрюк повторился. Все собравшиеся задрожали, переглянулись, а потом уставились на побледневшую Грушу.
— Нету там ничего…
— Сходи-сходи!
— Ах, так?! И схожу, — зажглась пухлая ладная Грушенька и, расталкивая прыснувших девок, бросилась к окну искать там источник таинственных звуков. Не успела она освободить щеколду, как порыв ветра выбил громыхнувшее окно. Разом налетевшая стихия бросилась под рубахи и платки, защекотав каждого холодными коготками, задула все три огонька, которые скупенько освещали вытянувшиеся лица. Изба потухла и окунулась во тьму, мигом распугав и улыбки, и поднявшиеся было смешки.
— Ну, ты и дура, Грушенька, мое тебе слово! Я ж пошутил, а ты…
— А я-то чего?! Ты меня заставил идти смотреть! — запричитала Груша, изо всех сил силясь закрыть упирающееся окно, но ветер рвал ставни и отталкивал девушку. — Помоги, чего встал?!
Ей бросились помогать, и уже двое налегли на окно, но тут нечто здоровое и черное полезло на них с улицы, громко хрюкнув в их вытянувшиеся физиономии. Оба с криком отпрянули, закрываясь руками, и попадали на пол, а из окна в комнату уже лезла громадная свиная харя. Миг, пару десятка сердец пропустили один удар, а волосатый хряк потянул скользким пятачком, открыл зубастую пасть и чудовищно завизжал. Истошный крик ужаса следом поднялся такой, что едва не сорвал крышу и не раскатал хату по бревнышку. Казаки с казачками, распихивая друг дружку, полетели вон из избы — кто бросился в двери, гуляя по головам, а кто сломя голову полез в окна, лишь бы подальше от монстра, который пытался дотянуться до них зубами и пятачком. Очень скоро крики затихли на улице, а чудище вовсю хрюкало, давилось смехом и радостно подпрыгивало на подоконнике. Нож и пара вилок, торчащих из пятачка, ничуть не мешали ему получать удовольствие от своей проделки, но вскоре рыло устало веселиться и без сил упало на пол, оставив вместо себя, мокрого от слез и красного как свекла пана Повлюка.
— Ты… видел это? — задыхался он, сам не свой от счастья. — Как они улепетывали?..
— Ага, — отозвался Каурай и швырнул пустую кружку тому прямо в лоб. Та отскочила, словно снаряд от крепких крепостных стен.
— Эй! — схватился толстяк за голову. — Так же убить недолго?! Факт!
— Радуйся, что в этот раз мне под руку не попалось что поострее.
— Ишь какой ты! — потер ушибленное место Повлюк. — А я между прочим выполняю приказ пана головы! Чтобы нам с тобой быстрее соснуть пойти. Ой… Помоги мне выбраться отсюда! Кажется, я застрял…
— Сам выберешься как-нибудь, — поднялся Каурай и наступил на хрустнувшую тарелку. Комната представляла собой пугающее зрелище: столы перевернуты, лавки тоже, посуда
