Но когда при остановке сердца нейроны перестают получать энергию, то они не просто парализуются, а вообще перестают быть проводниками. Для личности это сигнал смерти и времени ухода в мир иной. В результате отдельные участки личности один за другим отсоединяются от нейронов и соединяются напрямую сами с собой, формируя нашу Душу в автономном виде в эфире. После этого мы, то есть наша Душа вновь получает способность функционировать — и осознавать, и мыслить, и жить в новой среде — в той, в которой ей и предстоит жить после смерти.
Когда реаниматоры вовремя (в течение времени клинической смерти) подают нейронам энергию, нейроны восстанавливают свои функции проводников, а находящаяся еще рядом личность размыкает свои внутренние контакты и снова садится на контакты нейронов. А поскольку они парализованы, в данном случае наркозом, то отдельные участки Души вновь оказываются разделены и мы вновь теряем способность сознавать, то есть снова теряем сознание.
Это этапы произошедшего со мною: наркоз — потеря сознания; клиническая смерть — восстановление сознания; вывод из клинической смерти — потеря сознания под действием наркоза; вывод из наркоза — восстановление сознания.
Теперь о том, что же я чувствовал и видел в момент клинической смерти.
Начну с того, что по моему представлению я был в сознании вряд ли более минуты. Так мне кажется сейчас.
Началось же пробуждение с сильной икоты, зрение не было восстановлено, все начиналось в темноте. Я знал, что икота предшествует смерти, поэтому вместе с возвращением сознания возникла и мысль, вернее, уверенность, что я умираю или уже умер. Сразу же возникла мысль о том, как будет без меня моя жена и те, кто видел во мне опору? И я начал, может даже несколько лихорадочно, искать подтверждение, что это не так — что я не умер и нахожусь в своем теле. Я стал пробовать шевелить ногами и руками, но возникло ощущение, что у меня с ними нет никакой связи. Поясню. Руки и ноги могут быть зажаты так, что ими невозможно пошевелить, но все равно вы будете понимать, что ваша команда на шевеление к ним доходит. Руки и ноги могут быть отключены местной анестезией, но и в этом случае вы понимаете, что они, пусть и онемевшие и не реагирующие на ваши команды, все-таки у вас есть. У меня же было ощущение, что между мною и моими конечностями обрублена всякая связь. Мне тогда даже представилась эта связь в виде белой полосы, идущей от меня к ноге и резко заканчивающейся ровным прямоугольным обрезом. И сигналы от меня доходят до этого обреза и дальше никуда не поступают. Это родило подспудную мысль, что я нахожусь уже отдельно от своего тела, но я продолжал попытки.
Закончились они возвращением мне зрения. Сначала я увидел просто достаточно яркое белое пространство. По идее я должен был бы увидеть бестеневые светильники операционной (я их видел, правда, выключенными, когда меня положили на операционный стол в начале первой операции), но сейчас либо их не было надо мною, либо именно они меня и слепили. Справа от себя я увидел штативы, на которых устанавливают бутылки для внутривенного вливания. На них была закреплена одна бутылка с каким-то раствором и висели пакеты с кровью. Исходя из этого увиденного, можно сделать вывод, что я смотрел на мир из положения «лежа на спине» на операционном столе. Угол моего зрения был очень узким: я видел, что от бутылки идут пластиковые трубочки вниз к моему телу, но куда именно они подходят, я уже не видел — это выпадало из поля зрения. Пакеты с кровью были практически пустые, их верхняя часть уже слиплась, кровь была только в нижнем углу, пакетов было, по-моему, три, причем два висели один над другим.
Отвлекусь. Студентом я был донором и сдавал кровь раз в два месяца. Сдавали 460 грамм (10 грамм шло на анализ), платили за это тогда 23 рубля (стипендия у меня была 35 рублей). Кровь от нас тогда забирали в стеклянные бутылки. После этого при всех травмах мне никогда кровь не вливали, и я никогда не видел, в какой таре она хранится. Я долго думал, не мог ли я видеть консервированную кровь в каких-либо фильмах? Вспомнил кадры документального фильма о Вьетнамской войне, в них эвакуировали раненых американских солдат и санитары на ходу вливали им в вену растворы, так вот, эти растворы были в пластиковых мешочках, но прямоугольной формы, полные, эти пакеты должны были иметь вид колбаски. Все. Как сегодня выглядит консервированная кровь или кровезаменители, я никогда в жизни не видел.
И то, что кровь хранится в пластиковых квадратных пакетах, похожих на подушечки, я впервые увидел, когда пришел в сознание после своей смерти!
Для меня это безусловное подтверждение того, что это был не бред, что я действительно пришел в сознание после смерти своего тела. Я не мог в бреду увидеть то, чего никогда в жизни не видел!
Думаю, что слух включился сразу же после начала клинической смерти и моего прихода в сознание, и я, наверное, слышал и шумы в операционной, и разговоры хирургов. Но я их не помню, поскольку был увлечен попытками установить связь между собой и своим телом. Помню только призыв кого-то из врачей, обращенный непосредственно ко мне: «Держись! Ты не умрешь!» Причем этот призыв был обращен ко мне дважды.
Вот, собственно, и все, что я могу рассказать о виденном и слышанном во время возвращения сознания в ходе клинической смерти. Не много. Но что поделать, если с точки зрения эксперимента реаниматоры выдернули меня с того света слишком рано.
Поэтому наиболее ценным для меня являются мои собственные ощущения и восприятие происходящего.
Во-первых, хотя это и не очень важно ввиду наркоза, у меня не было ни малейших болей.
Далее. Бояться и показывать свой страх — это разные вещи. Я боялся операции, на которую пошел, боялся потому, что она слишком тяжелая. И помню радостное чувство после пробуждения от наркоза после первой операции — я жив и ничего особенно не болит! И когда в перевязочной я увидел, что из меня уже вытекло не менее полулитра крови, когда стало понятно, что у меня повреждено что-то внутри, а Хирург так просто не может добраться до этого повреждения, чтобы остановить кровотечение, мне тоже стало не по себе. И, само собой, возникла мысль, что это может закончиться моей смертью, а вместе с этой мыслью возник и страх.
Поэтому было бы естественным, если в описываемый момент сознание вернулось ко мне вместе с чувством страха за свою жизнь.
Но никакого страха и близко не было!
Конечно, не было и эйфории, думаю, что ей неоткуда было взяться. Но при всем осознании того, что я умер или умираю, у меня было полнейшее спокойствие. Призывы ко мне врачей держаться и их обещания того, что я буду жить, оставили меня совершенно равнодушным — я просто пропустил эти призывы мимо ушей. Мне это было не интересно! Мне было безразлично, спасают меня или нет, и спасут ли? Сложно описать это чувство. Это не было отупением, ведь я пытался получить доказательства того, что я не умер, — я действовал. Скорее всего, это чувство можно описать чувством, когда ты после опасных приключений наконец добрался домой и теперь с тобою все в порядке. Это чувство того, что все идет как надо и с тобою все хорошо.
А если?
Но, прежде чем сделать выводы, следует остановиться на важном обстоятельстве. Напомню, что я прежде всего сам хочу понять значение результатов этого эксперимента. Я провел в Интернете поиск альтернатив моим выводам и нашел вот что.
При проведении наркоза анестезиологи могут ошибиться, и пациент в ходе операции может «проснуться», то есть к нему может возвратиться сознание. Российский национальный медико-хирургический центр имени Н.И. Пирогова описывает эту ситуацию в статье «Восстановление сознания во время наркоза» так.
«…Общая анестезия предполагает обязательное угнетение сознания пациента, который в этом случае в течение всей операции находится в состоянии медикаментозного сна, просыпается только после окончания оперативного вмешательства и не помнит ничего из того, что происходило с ним в этот период. …К сожалению, до настоящего времени у каждого больного, оперируемого в условиях общей анестезии, существует риск проснуться во время операции, при этом такое пробуждение может оказаться незамеченным анестезиологом.
…В ноябре 2004 года в газете «Вашингтон пост» было опубликовано интервью С. Уильямса, пациента одного из кардиохирургических стационаров США, в котором он рассказал о своих воспоминаниях об операции, выполненной два года назад. Вильямс неоднократно просыпался во время операции, слышал шум пилы, рассекающей грудину, рассуждения хирурга о плохом состоянии сердца и высокой вероятности смертельного исхода, чувствовал жгучую боль от разрядов дефибриллятора. «Самым худшим, — вспоминал С. Уильямс, — была моя беспомощность, отсутствие возможности сообщить врачам о том, что я не сплю». Он не мог ничего сказать, так как в трахею была установлена интубационная трубка для обеспечения дыхания, он не мог пошевелить пальцами или открыть глаза, потому что ему были введены миорелаксанты — препараты, блокирующие мышечную активность. «Мне было очень тяжело».
