Хриплое восклицание резануло ей слух — предводитель выразил свое недовольство тем, что она задерживает лошадей на обрывистой тропе.
Она молча отказалась сдвинуться с места, пока не получит ответа на свои вопросы.
— Эмир ибн Зайдун, — настойчиво повторила она, еще раз указав на север.
Вожак опять вздохнул. А потом улыбнулся — улыбка у него была приятная, вряд ли можно было сказать, что это улыбка убийцы. Иден чувствовала нелепость своего положения, как флюгер, который не может поймать ветер. Но она не опустила руки. Бородач сплюнул. Он резко выбросил вперед руку в кольчужной перчатке, словно вонзая ее в солнце.
— Куасаба! — произнес он с пафосом. — Дамаск!
Дамаск! Иден бросила поводья. Столица Саладина. Ее сердце упало. Если ее отвезут туда, она наверняка никогда больше не увидит ни одного христианина. Она попыталась протестовать, но вожак приказал замолчать, положив руку на рукоять меча. Они поскакали дальше.
Много слез было бы выплакано в течение того сурового и страшного путешествия, не дай она зарок не показывать своей слабости. Слезы не могли принести ни покоя, ни облегчения, со слезами было покончено. Она лишь горячо молилась в пути за своих мертвых товарищей и за себя. Для себя она просила освобождения из рук неверных, дабы завершить поиск, в который послал ее сам Христос. В конце молитвы сарацины обернулись, ухмыляясь… и ее обращение к Спасителю словно было брошено ей в лицо.
Поездка превратилась в дневной кошмар. Добела раскалившееся солнце било ей в глаза. Угнетенный и измученный бессонницей и горем разум требовал освобождения от реальности. Она начала качаться и седле и вдруг повалилась вперед, на шею Балана. Ехавший позади быстро поравнялся с ней и подхватил поводья.
После этого большую часть дня она провела в беспамятстве. Иногда она выплывала из тумана, не чувствуя при этом своего ненужного, измученного тела. В такие моменты она осознавала, что лежит на земле в благоуханной тени, и слышала тихие голоса. Иногда ей давали пить — воду либо какую-то горячую жидкость. Привязанная, чтобы не упасть, к седлу бородатого вожака и опираясь на его плечо, она спустилась по опасной горной тропе, не имея об этом ни малейшего представления.
Видя ее состояние, вожак, которого звали Камаль, решил, что это самый подходящий выход. Лучше ей оставаться спящей, пока они будут пересекать следующую горную цепь, которая теперь лежала перед ними. Он знал все тропы лучше, чем кто-либо, и переезд должен был занять лишь одну ночь и один день. Если зеленоглазая девушка останется в беспамятстве, они смогли бы ехать быстрее, ведь госпожа ждала их на днях. Когда варево было готово, с обычными травами и порошком из кожаного мешочка на поясе Камаля, он дал его Иден, которая чуть шевельнулась и потом уснула.
Камаль наблюдал, как усталость и напряжение покидают ее чело по мере того, как она погружается в сон. В самом деле, она была очень красива, с удивительным цветом кожи и великолепной фигурой. Он почувствовал, как пробудилось его мужское естество, и нахмурился. Она не для него, он знал это. Он получит похвалу от госпожи, и это будет его награда. Для пленницы были сделаны носилки из ароматных веток кедра, под которым она отдыхала в оазисе, в них был постелен египетский ковер. Он приказал нести ее осторожно, не желая, чтобы она проснулась.
Когда они двинулись дальше, Камаль пожалел о том, что она не может любоваться красотой окружающих гор, усыпанных по склонам цикламенами, высмеивавшими колючий падуб своими нежно-розовыми и белыми цветами. Ниже красные анемоны соперничали с пурпурным и желтым гибискусом. Малиновые тюльпаны цвели среди фруктовых деревьев и олив. Правда, ее опечаленное сердце все равно не смогло бы почувствовать красоту. Это было понятно и в то же время достойно сожаления, ибо эта земля превосходила все остальные. Он, однако, собирался разбудить ее прежде, чем они достигнут цвета всех городов. Великолепие Дамаска должно было хоть чуть-чуть развеселить ее. Ей следовало предстать перед госпожой в наилучшей форме.
В результате он удачно выбрал момент. Когда они достигли подножия гор, он велел перенести носилки с Иден на скалистый утес, возвышавшийся над равниной. Подойдя с чашей легкого вина, он заговорил с ней мягко и настойчиво, пока она не пробормотала что-то и не открыла глаза. Пробудившись, она бессознательно потянулась к чаше и выпила ее до дна, ибо чувствовала сильную жажду. Ее удивило ощущение благополучия, которое она испытывала. Смутное беспокойство мелькнуло в ее сознании, но было немедленно рассеяно дружелюбной улыбкой сарацина. И она поддалась соблазну вернуться к безмятежной расслабленности.
День близился к вечеру. Воздух был приятно теплым, дул восхитительный легкий ветерок. Голова ее тоже была удивительно легкой. Каким-то необъяснимым образом она могла чувствовать крошечный вес костей своего черепа, их хрупкость и пустоту. В этом не было ничего неприятного, просто это воспринималось как открытие. Глаза были поразительно ясными, во рту свежесть и сладость. Она почти не ощущала тела, так велико было расслабление. Никогда еще она не чувствовала себя столь хорошо отдохнувшей. Она недоуменно взглянула на Камаля. Он кивнул, продолжая улыбаться. Осторожно забрав у нее чашу, он помог ей сесть. Затем отступил в сторону, открывая ей обзор.
— Гляди! Дамаск! — произнес он с неподдельной гордостью.
И он остался очень доволен тем, когда у нее перехватило дух от восхищения.
Город, казалось, плыл над равниной, словно изысканный мираж, весь из света и белизны. Стройные минареты, гордо вздымавшиеся купола и изящные башенки вырастали из широко раскинувшихся холмиков темно-зеленой листвы, напоминавших морскую гладь. Воздух был таким прозрачным, как бывает в Англии только после дождя, когда каждый оттенок усиливается до предельной яркости. Иден казалось, что, протяни она руку, она сможет потрогать увиденное. Душа ее стремилась туда, словно навстречу Богу. Совершенство Дамаска пленило ее сердце. На какое-то время она забыла себя, свой прерванный поиск, свои страхи, свое теперешнее положение — все, пока смотрела на город, исполненная удивления и радости. Глаза ее заблестели слезами восхищения, и она обменялась с Камалем понимающим взглядом. Как должно быть приятно возвращаться в такой город, если здесь твой дом.
Наступило время послеполуденной мусульманской молитвы. До них доносились монотонное пение адхана и призывы муэдзинов к верующим, летевшие с каждого минарета точно крики диковинных птиц. Неподалеку протекал поток, в котором Камаль и его приспешники выполнили ритуальное омовение лица, рук и ног, прежде чем опуститься на молитвенные коврики лицом к Мекке, родине Мухаммеда.
