— Я так и поступлю. Вы и маркиз были более чем добры. Я навсегда сохраню благодарность вам, ведь вы согласились сделать для меня то, чего не сделали бы мой король и опекун.
Ей не хотелось уезжать той же ночью. Изабелла нравилась ей, несмотря на свое любопытство… а возможно, именно из-за этой черты, ибо здесь проявлялась любовь к жизни, присущая этой милой черноглазой девушке. Та была столь же чувствительна, как хорошо настроенная лютня, отзываясь на любую гармонию или диссонанс вокруг нее. Если юная маркиза и была бесцеремонной, что, впрочем, подходило к ее страстным черным глазам и яркому облику, то Иден душой чувствовала в ней не меньшую отвагу и решительность, под стать мужчине, который взял ее в жены. Больше она не могла считать Хамфри Торонского обманутым и лишенным того, что действительно должно было принадлежать ему.
Было очень приятно выехать из ворот великого города во главе собственного отряда вооруженных людей. Хоть ей и не раз приходилось следовать в свите Ричарда или Беренгарии, никогда раньше Иден не испытывала подобного наслаждения от собственной значимости, которую даровал ей Конрад Монферратский, предоставив двадцать снаряженных солдат. В их числе были четыре рыцаря, и все без исключения носили черные с серебром накидки с гербом Монферрата. У каждого имелась отличная лошадь, а мечи их сияли, словно никогда не бывали окрашены кровью. Несколько дополнительных лошадей предназначались для перевозки поклажи и могли при необходимости служить заменой. Они везли деньги, оружие и всевозможную провизию. Отряд представлял собой впечатляющее зрелище. Впервые увидев их, Иден без стеснения расплакалась, не в силах поверить, что все это для нее.
— Счастливого пути, ma belle[12], — воскликнула Изабелла, сердечно целуя Иден в обе щеки. — Должна заметить, кстати, что весьма завидую вам. Не отправиться ли мне с ней, Конрад? — обратилась она к мужу, который давал последние наставления рыцарю, выбранному капитаном, некоему Роберту де Муслену.
— Нет, только не тебе! Я хочу, чтобы ты всегда была у меня на глазах. Тебе еще предстоит вознаградить меня за договоры, заключить которые, поверь, было нелегко, — последовал резкий ответ.
Иден нежно улыбнулась. Она никогда не предполагала увидеть величественного маркиза в домашней обстановке, как сейчас.
— Если вам придется столкнуться с сарацинами, — обратился он к ней, — особенно в первые день-два, нет нужды особенно беспокоиться. — Он помог ей усесться в седло Балана. — Султан и я… неплохо ладим по части территорий, прилегающих к Тиру.
В ответ на ее изумление глаза его удовлетворенно сверкнули. Значит, это правда — те ужасные слухи, ходившие в лагере христиан, о том, что Конрад заключает собственные соглашения с неверными за спиной трех королей. Однако теперь, в окружении людей Конрада и еще сохраняя на щеках тепло поцелуев его молодой жены, Иден вовсе не находила ужасным существование таких договоров.
Она послала обоим по прощальному воздушному поцелую и решительно ударила Балана каблуками под бока. Солдаты двинулись за ней, шеренгой по два, и она вновь отправилась в путь, не опасаясь погони и под куда более надежной защитой, чем она надеялась.
Путешествие обещало быть долгим и изнурительным. Они должны были держаться предгорий и заросших пустошей, избегая городов на побережье с их сторожевыми заставами, поскольку Сидон, Бейрут и Библиос были в руках сарацин, а их гарнизоны из-за удаленности могли не знать о соглашениях между султаном и маркизом Монферратским. Им предстояло разбивать лагерь по ночам и спать на земле, завернувшись в одеяла, хотя для нежных костей Иден имелся небольшой мягкий матрас, предусмотрительно приготовленный Изабеллой. Они должны были довольствоваться по большей части холодной пищей — вяленым мясом, рыбой и еще изысканной сладостью, известной как рахат-лукум, одновременно приятной и дающей энергию. Была надежда, что время от времени можно будет разводить огонь и готовить подстреленную дичь, кроликов или, если повезет, горного козла.
Первое утро прошло хорошо. Лошади были свежими, а дорога не слишком трудная. Они устроили короткий привал около замка Бельвур, принадлежавшего госпитальерам, хотя де Муслен не стремился под его сень, опасаясь излишне горячего гостеприимства храмовников. Он не хотел терять наверстанного времени. Тем не менее они отдохнули в тени гостиницы, неподалеку от источника с чистой, освежающей водой, пережидая полуденный зной. Здесь они чувствовали себя в полной безопасности, уверенные, что им не угрожает внезапное нападение.
После полудня солнце стало припекать еще сильнее, чем в первой половине дня, и местность стала более опасной. Временами Иден ощущала головокружение — прежде ей не случалось выезжать в пустыню под палящим солнцем. Тогда ей было приятно находить рядом с собой де Муслена, чья твердая рука подхватывала узду ее коня, когда тот спотыкался на узкой каменистой тропе, извивавшейся по горным склонам. Седой, сильно загорелый рыцарь был немногословен, придерживаясь мнения, что открывать рот следует не для пустых разговоров, а лишь для приказов или вопросов… причем последние должны иметь чисто практический смысл. И хотя Иден чувствовала, что, если бы ему позволили, капитан не стал бы скрывать своего неодобрения нынешним поручением, она тем не менее быстро прониклась доверием к седовласому рыцарю, в чьих надежных руках находилась ее безопасность.
Их путь пролегал через плодородную равнину реки с ласкавшим слух названием — Лайтани. Они ехали плотной группой по рыхлому песчаному берегу, окруженному поросшими лесом и кустарником горами, ибо, как ни привлекательны были окрестности и как ни соблазнительна быстро текущая чистая вода, им совсем не хотелось быть замеченными каким-нибудь сарацинским патрулем, скрытно рыщущим в здешних местах. Де Муслен решил остановиться на ночлег на вершине однообразно тянувшихся Ливанских гор, подъем на которые оказался весьма изнурительным. Иден опасалась, что ее чистокровный, изящный Балан может слишком быстро выбиться из сил, однако, к ее гордости и удовольствию, тот не обнаруживал усталости. Он неотступно следовал за могучими, мускулистыми скакунами рыцарей, уверенно находя дорогу среди камней и корневищ, словно был рожден в этих горах.
Все же его хозяйка не скрывала своей радости, когда ей наконец позволено было спешиться. Одно дело — поездка верхом в Кентербери в былые дни, и совсем другое — подъем по извилистым козьим тропам, где то и дело приходилось скользить и спотыкаться, а иногда и падать, роняя собственное достоинство. Все тело было разбито, каждый мускул ныл. Она была крайне признательна предусмотрительному рыцарю, который подхватил ее, не дав упасть, когда она соскользнула с седла. Еще один толчок, и она наверняка свалилась бы наземь.
