— Слушаю и повинуюсь, о, мой господин, — неуверенно проговорил стражник.
Он сделал знак своему напарнику и исчез за занавеской. Гиви слышал долетающие оттуда неразборчивые голоса, женский смех и нестройное треньканье струн.
Ну есть же личные покои, в конце концов, в тоске думал Гиви, и зачем это он в тронном зале засел? Люди же обижаются!
Он поежился. И это они называют красивой жизнью? Внутри все слиплось от шербета и рахат-лукума, халат провонял ароматными куреньями, а щедрые ласки гаремных красавиц отозвались дрожью в коленках и вялотекущей депрессией. И как только у Миши здоровья хватает?
Стражник вернулся и сдержанно кивнул, вновь неподвижно вытянувшись у наружной стены — Гиви принял этот жест за разрешение войти.
Тронный зал был освещен все теми же благовонными светильниками — их липкий тяжелый запах пропитал все вокруг. Престол пустовал — Шендерович сидел на подушках, горой наваленных у подножия. Там, где раньше восседали почтенные седобородые старцы, теперь толпились пышнобедрые луноликие гурии, точно стая ос, вьющиеся вокруг повелителя — одна из них наигрывала на лютне, другая умудрялась изображать танец живота, присев на подушки, а третья по виноградине скармливала Шендеровичу увесистую гроздь. Сам Шендерович был в атласном халате, шелковых шальварах и венке из привядших роз, каковой съехал на макушку.
— А! — сказал он неразборчиво, обливаясь виноградным соком и сделал широкий жест рукой, — проходи, о, мой друг и соратник!
Гиви прошел вперед, чувствуя себя очень маленьким. Он боролся с желанием втянуть голову в плечи и окончательно исчезнуть с глаз присутствующих.
— Да? — благожелательно кивнул Шендерович.
— Миша… поговорить надо бы…
— Отчего ж не поговорить, — великодушно разрешил Шендерович, — да ты садись. Угощайся!
— Спасибо, Миша, я не хочу!
— Что значит — не хочу? Кушай, кушай! Твой царь угощает!
Гиви покорно отщипнул от виноградной грозди.
— Наедине, Миша!
— Так мы ж одни, — удивился Шендерович.
— Ты бы девушек отослал…
— Этих? Ну ладно!
Шендерович сделал рассеянный жест рукой, словно отмахивался от мух.
— Пшли отсюда, — лениво сказал он, — Кш-ш!
Девушки стайкой вспорхнули с насиженных мест и унеслись за дверь.
— Ну? — вопросил Шендерович, залихватски сдвигая венок на одно ухо. — Да что ты жмешься? Говори, я разрешаю.
— Миша, теперь, когда ты царь…
— Я всегда был царь, — веско отметил Шендерович. — Сомневающиеся поражены и ползают во прахе. На брюхе, заметь.
— Ты их, Миша, будешь поражать в голову, а они, извиняюсь, жалить тебя в пяту. Это ж восток. Коварство, интриги… Я, собственно, к чему клоню — пока ты наверху, да еще этот караванный путь расчищен, может, стоило бы снарядить отряд, да и выбираться отсюда? Неспокойное тут место, мистика эта, черт знает что творится.
— А что тут такого творится? — пожал Шендерович плечами, — все путем.
— Да каким путем, Миша? Ты что, ослеп? Джинны так и шастают, Алка суккубом заделалась, ни сортира, извиняюсь, приличного, ничего! Что мы тут потеряли, Миша? Ну ладно, покушали, отдохнули немножко, с девушками повеселились, но сколько же можно! Ты ж Миша, одессит! Ну, Ирам, ну многоколонный! Чем он лучше Одессы?
Шендерович вновь почесал в области венка.
— Надоело тебе повторять, о, трудолюбивый, но терпение мое безмерно. Короче, в Одессе я кто? Инженер паршивый, челнок недорезанный. А тут я кто? Царь царей!
— Миша, опомнись! Ну, какой ты царь? Разве цари шариками торгуют?
— Я был царь в изгнании, — Шендерович постепенно накалялся, — скрытый я был, ясно? Скрытый царь! Но ее, сущность царскую, надолго не спрячешь! Она проступает, ясно? Она как эта… порфира! Облекает она, вот! И вот я выступил в багрянце и блеске, грозный, как полки со знаменами и пятою своею попрал врагов своих!
Что он несет, в ужасе думал Гиви, чувствуя некоторую слабость в членах и радуясь, что сидит на подушках — что он несет!
— Никто иной, как я уловил суккуба, сокрушающего мужей…
— Миша, опомнись, это ж Алка! Когда ты ее выпустишь, кстати? Ты ж обещал!
— Когда захочу, тогда и выпущу! Джинны убоялись лика моего и испарились по одному моему слову…
— Миша, послушай!
— Престол, — проговорил Шендерович, драматически воздевая руку, — вот он престол, избравший достойного! Истребляющий недостойных! Он вознес меня на высоту, мне подобающую!
— Миша, это ж чистый трюк! Механика!
— Трюк? — Шендерович, казалось, увеличился в размерах, — да как ты смеешь? Да ты… Да ты попробуй, взойди на него!
— И взойду!
— Да ни в жисть! Кишка тонка! Он, знаешь, что с самозванцами творит? Он фараонам ноги ломал!
— Да ложил я на твоих фараонов! — заорал Гиви и вскочил на ноги. Он чувствовал себя пустым и легким, точно воздушный шарик Шендеровича и с некоторым удивлением отметил, что его как-то само собой повлекло к вздымающимся серебряным ступеням.
Звери по бокам лестницы укоризненно таращились на него рубиновыми глазами, но Гиви уже было все равно.
Он ухватился за загривок льва с такой силой, словно намеревался приподнять бедное животное за шкирку и хорошенько встряхнуть. Лев ошеломленно поглядел на него и слегка отпрянул.
Рычажок, — лихорадочно думал Гиви, рассеянно потрепав зверя за ушами, — где-то тут должна быть пружина!
Рука скользила по гладкой поверхности.
Дубан соврал? Или эта штука как-то уж очень хитро спрятана?
Поймав укоризненный взгляд вола, Гиви размахнулся и свободной рукой врезал ему между рогами. Из металлической глотки вырвалось короткое мычание, вол вздернул голову и попятился, освобождая проход.
Гиви взлетел на ступеньку и смерил следующую пару — волка и ягненка — таким уничтожающим взглядом, что те поспешно расступились. Воздушный шарик неумолимо влекло вверх — Гиви чувствовал, как мощный поток подхватил его и несет, несет, несет по ступенькам.
Он опомнился только на вершине престола.
Горлица, слетевшая со спинки, возложила ему на голову венец, который был слегка великоват и съезжал на глаза.
Гиви выпростал голову из-под венца и осторожно огляделся.
Он восседал на престоле, который оказался неожиданно высоким. Снизу, с раскиданных подушек, на него смотрел маленький Шендерович.
Интересно, пронеслось в голове у Гиви, где же все-таки был этот самый рычажок? Или я так нажал на него, что и сам не заметил?
Он облизал пересохшие губы.
— Ну, вот видишь, Миша, — сказал он как можно убедительней, — это же просто фокус! Трюк!
— Ты говоришь! — как-то очень неопределенно и каким-то совершенно не своим голосом откликнулся снизу Шендерович.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
