Рядом кашлянули.
Гиви нервно оглянулся.
Он бы подпрыгнул, но ему мешали колодки.
— Человек, — сказал скрипучий голос, — он как дворец. В нем есть потайные комнаты и темные казематы и сводчатые залы… разумеется, иногда попадаются люди, которые как храм… и если там и есть потаенная комната, то в ней обитает Бог. Но таких благословенных мало…
— Э… — осторожно спросил Гиви, — ты кто?
— Узник, — сказали из мрака.
— И давно ты тут сидишь?
Гиви совершенно отчетливо казалось, что, когда его бросили сюда каземат, был пуст.
— Что для любящего время? Что для познающего время? Я был здесь всегда. А ты кто?
— Несчастный, — со вздохом сказал Гиви.
— Несчастье преходяще, — заметил собеседник.
— Только не мое, — возразил Гиви, — я — человек невезучий. Вот, жил я жизнью скромной, без утешения и без надежды, но это было еще ничего… ибо мне, ничего не имеющему, не грозили потери. А затем стал я жить жизнью бурной и за краткое время потерял родину, возлюбленную и друга.
— А это была твоя жизнь? — поинтересовался незнакомец.
— Нет, — печально сказал Гиви, — это была жизнь заемная. Ибо причиталась она не мне, но некоему Яни.
— Однако ж то, что годится Яни, не годится тебе, — заключил собеседник, — а что, о, бедствующий, годится тебе?
— Я хотел быть как все, — честно сказал Гиви, — или совсем немножко лучше. Я хотел не сутулиться, входя в чужие двери. Хотел, чтобы меня уважали люди. Чтобы, когда появлялся я в доме моих друзей, все бы говорили — «Вот, пришел Гиви! Как хорошо! Ибо скучали мы без него!»
— Ты бы хотел быть сильным? — спросил некто.
— Я бы хотел, чтобы меня не давили сильные.
— Богатым?
— Я бы хотел, чтобы меня уважали богатые.
— Любимым?
— Да, — сердито сказал Гиви, — и нет в том плохого. Ибо каждый человек желает быть любимым и любящим…
— Ну, возможно, еще не все потеряно, — отозвался невидимый собеседник, — Он порою насылает на человека бедствия, ибо томится по его молитве. Наверное, твоя молитва Ему особенно ценна.
— Моя молитва уходит под своды казематов, — вздохнул Гиви, — и остается там. Она не находит Бога. Как мне знать, где Он? Кто Он?
— Бог — тот, кто струится меж сердцем и предсердием, подобно слезам, струящимся из-под век. Он — везде.
— И что для него один маленький Гиви?
— Один Гиви для него — все. Ибо другого Гиви у него нет. Воспрянь духом, о, собрат по узилищу! Повсюду, где имеются развалины, есть надежда найти сокровище. Почему же ты не ищешь Божье сокровище в опустошенном сердце?
— Потому что его там нет, — сказал Гиви. — Ничего ценного нет в моем сердце, иначе бы друг мой знал ему цену. И не стал бы моим врагом. А став моим врагом, встретился бы со мной как мужчина с мужчиной, один на один, а не бросал на меня своих бессловесных воинов…
— Так он тебя убоялся?
— Не знаю, — вздохнул Гиви, — может, поначалу. Немножко. А теперь, наверное, уже не боится.
— Ну, так ты, о, узник, ступил на праведный путь. Ибо, пока твой враг боится тебя, ты не достигнул совершенства.
— Красивые слова ты говоришь, о, невидимый во мраке. Быть может, они даже и правдивы, ведь не может такая красота быть ложью! И как же мне называть тебя?
— Зови меня Захидом, ибо я аскет. Зови меня Абибом, ибо я верующий. Зови меня Ариб, ибо я познающий, — довольно уклончиво ответил узник.
— Мюршидом буду я звать тебя, о, учитель, — вздохнул Гиви, — ибо ты — наставляющий на путь истинный. И все ж поведай мне, как попал ты в это узилище?
— Проповедовал на площадях Ирама, — сердито сказал Мюршид, — хотя вообще не пристало мне что-либо проповедовать публично, однако ж, разослал я учеников своих по базарам и караван-сараям, да и сам пошел в народ, дабы разбудить тех, кто спит на ходу, вразумить легковерных и укрепить сомневающихся. Ибо грозит Ираму страшная опасность, да и не только Ираму, а всем подлунным мирам, и опасность эта растет с каждым днем. Я рассказывал о том, кто потерял терпение и о том, кто терпение еще не обрел. Я рассказывал о том, кто ищет силу и о том, кто ищет мудрости. О праведном царе и царе неправедном.
— А! — уныло сказал Гиви, — опиум для народа? Мутите, так сказать, воду?
— Чистую воду не замутишь, — сердито ответствовал Мюршид. — Однако же любая вода испарится, ежели ударит в нее столп огня. Я со своими послушниками рек о том, что будет, если не проснутся спящие, и не спохватятся любящие, что будет, ежели мудрость уступит силе. Ибо то, что говорится под небом, в конце концов, дойдет до Небес, а то, о чем умалчивают, навечно остается похороненным под смрадными развалинами.
— И вас за это арестовали и бросили в темницу? За проповеди?
— Не арестовали бы, коли я сам того не пожелал, — спокойно ответил узник, — а что до того, где проповедовать, то мне оно без разницы, ибо и в темницах сидят люди, и даже стены имеют уши. Не хочешь ли и ты послушать одну из моих историй — раз уж суждено нам коротать время вместе?
— С охотой и удовольствием, о, Мюршид, — ответил Гиви, которому было совершенно нечем заняться, — ибо история твоя поможет скоротать время, отпущенное нам Господом. Жаль только, что не могу я устроить тебя поудобней, да накормить чем пожелаешь, однако, раз не в моих это силах, то и говорить не о чем.
— Благодарность твоя будет мне пищей, о, Гиви, — сказал рассказчик. — Итак, слушай же.
История о двух избранниках и об одной любимой, рассказанная в зиндане неким узником
Жил некогда, о, слушатель, в сопредельном Ираму царстве один царевич. И был он отрадой глазу и усладой сердцу для отца своего, царя сей страны — ибо было у сего царя дочерей без числа, а вот сын один-единственный. И радовался царь, глядя на царевича — истинно был он избранник судеб, имея и красоту, ибо был он светел ликом, кудрями черен, а станом подобен стройному кипарису, и богатство, ибо он, когда выходил за стены дворца, щеголяя платьем пурпурным и шафранным, то дарил нищим золото горстями. А любимым занятием его была охота — выезжал он в леса и поля, гарцевал на горячем скакуне, травил пардов горных и равнинных, бил всякую птицу без счета, и не было такого места, самого гиблого, куда не ступало бы копыто его горячего скакуна. Собранием всех достоинств был царевич, ибо владел он красивым почерком и нанизывал слова в строки, и складывал газели, и услаждал собрания речами… Одно лишь тревожило его почтенного родителя — зрелым юношей в расцвете сил был царевич, однако же не глядел он на городских красавиц, не посылал евнухов на рынок за плясуньями и музыкантшами, а проводил свое время в мужских забавах и играх, состязаясь в силе и ловкости, однако ж равнодушный к игре любовной, каковая есть услада всех зрелых мужей… сколько царь этой земли не молил Всевышнего, оставался царевич равнодушен к женскому полу, а все скакал по полям и по болотам, бил дичь, играл в мяч, сочинял газели с изысканными редифами да вздыхал над книгами. Однако ж Всевышний слышит все, даже случайное слово слышит он, и вот, как-то раз царь в сердцах воскликнул: «О, сын мой, разбивающий мне сердце! Молю я Господа, чтобы послал он тебе любовь хотя бы и несчастную, коль воротишь ты нос от честного брака по любви, сговору и согласию!»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
