Дело Патрона, конечно, не двинулось, несмотря на горячее вмешательство Лало. Так и осталось, что его уволили без прошения. И это попадет навсегда в его послужной список! Такие увольнения никогда не бывают даже за преступление! Это такое безобразие, что слов нет! Он просил официально о поправке этой редакции, но, конечно, никакого ответа не получил! Никто его не поддержал, ни одна душа не нашлась, чтобы помочь ему в этом деле, которое прямо возмутительно! Та же К[сения] А[лександровна] могла бы об этом поговорить с братом, кажется нетрудно. По крайней мере, выяснилась бы, почему появилась такая редакция, и почему ее не хотят поправить! Все это, конечно, личные вопросы, которые бледнеют перед всем остальным, но все-таки уже слишком сильно, слишком возмутительно и несправедливо, когда думаешь, на кого все это обрушилось, на самого благородного из всех его товарищей! Так хотелось бы плюнуть на всех и на все и уйти подальше от этой атмосферы безумия, интриг и злобы!.. Ты видишь из моего письма, что мое настроение неважное, к тому же температура опять ползет, и мысль, что я прикована здесь, меня удручает! Про лазарет напишу через несколько дней». (ОПИ ГИМ. Ф. 411. Д. 35–41)
Но Распутин настаивал на своем, уверяя, что он переоденет меня до неузнаваемости, и все останется в секрете. Окончательного ответа он все же не добился: я лишь обещал позвонить ему вечером по телефону.
Распутин, видимо, почувствовал ко мне некоторую симпатию; на прощание он мне сказал:
– Хочу тебя почаще видеть, почаще… Приходи ко мне чайку попить, только уведомь заранее.
VII
Приехав домой, я застал у себя поручика Сухотина, который с нетерпением ждал моего возвращения от Г.
Второе свидание с Распутиным, безусловно, давало надежду на дальнейшее мое сближение с ним, необходимое для поставленной нами себе задачи. Но чего стоило таким путем подойти к этой цели!
После этих встреч у меня осталось непреодолимое чувство какой-то загрязненности: так, по существу, ужасна была вся обстановка поклонения этому грубому и наглому мужику его исступленных почитательниц.
Между прочим, при последнем моем разговоре с ним меня особенно неприятно поразило предложение Распутина, обращенное к М. Г., участвовать в его кутежах, и я не мог отогнать от себя тяжелой мысли о том, что нет пределов влиянию этого негодяя и нет границы порабощения слабых натур… Разве он способен щадить чистоту и наивность не рассуждающей веры?
Вечером я сказал «старцу» по телефону, что не могу ехать с ним к цыганам, так как на завтра у меня назначена в корпусе репетиция, к которой я должен усиленно готовиться.
Подготовка к репетициям действительно занимала у меня много времени, благодаря чему мои свидания с Распутиным на время прекратились. Однажды, возвращаясь из корпуса и проезжая мимо дома, где жила семья Г., я встретился с М. Г. Она меня остановила:
– Как же вам не стыдно? Григорий Ефимович столько времени вас ждет к себе, а вы его совсем забыли! Если вы к нему заедете, то он вас простит. Я завтра у него буду; хотите, поедем вместе?
Я согласился.
На следующий день в условленный час я заехал за М.Г. Меня продолжала мучить мысль: неужели она решилась бы вместе с Распутиным поехать к цыганам? И что будет она мне отвечать, если я ей прямо поставлю вопрос об этом?
Когда мы сели в автомобиль, я сказал ей:
– Что означает предложение Григория Ефимовича взять вас вместе с нами в Новую Деревню к цыганам? Как надо понимать его слова?
М. Г. смутилась и на мой вопрос не дала мне прямого ответа. Я почувствовал, что мой разговор был ей крайне неприятен, и потому прекратил его.
Когда мы доехали до Фонтанки, моя спутница попросила меня остановить автомобиль и сказать шоферу, чтобы он ждал нас за углом. Это требовалось потому, что Распутина нельзя было посещать просто и открыто: его охраняла тайная полиция и записывала имена всех тех, кто к нему приезжал. А между тем М. Г. знала, до какой степени моя семья была настроена против «старца», и прилагала все свои старания к тому, чтобы мое сближение с ним оставалось тайной.
19 сентября 1915 г. охранкой было записано в материалах наблюдения за Г.Е. Распутиным в с. Покровском:
«Распутин получил письмо, помеченное 16 сентября, писанное на машинке: “Григорий, наше отечество разрушается, хотят заключить позорный мир. Так как ты получаешь из царской ставки шифрованные телеграммы, значит, имеешь большое влияние. Потому мы, выборные, просим тебя сделать, чтобы министры были ответственными перед народом, чтобы Государственная Дума была собрана к 23 сентября сего года для спасения нашего отечества, и если ты этого не исполнишь, то тебя убьем, пощады не будет, – рука у нас не дрогнет, как у Гусевой. Где бы ты ни был, это будет выполнено. На нас, десять человек, пал жребий”». (Красный архив. 1924. № 5. С. 280)
Мы дошли до ворот дома № 64 по Гороховой улице, прошли через двор и по черной лестнице поднялись в квартиру Распутина.
Дорогой М. Г. мне рассказала, что охрана помещается на главной лестнице, и в состав этой охраны входят лица, поставленные от самого премьер-министра, от министра внутренних дел, а также от банковских организаций, но каких именно – она точно не знала.
Она позвонила.
Распутин сам отпер нам дверь, которая была тщательно заперта на замки и цепи.
С тех пор как Г.Е. Распутин появился в Петербурге, он переменил шесть адресов. Последней и самой значительной во всех отношениях была квартира на Гороховой улице, д. 64, в которую Распутин вселился с Английского проспекта 1 мая 1915 г.
Арон Симанович делился воспоминаниями об охране Распутина:
«Мне было прекрасно известно, насколько Распутина ненавидели его враги, и о его безопасности я был в постоянном беспокойстве. Для охраны Распутина была организована специальная служба, подчиненная градоначальнику Петербургского охранного отделения генералу Глобачеву.
Дом, в котором жил Распутин, постоянно охранялся агентами полиции. При оставлении Распутиным квартиры его всегда сопровождали агенты охраны. О своих наблюдениях они составляли доклады, которые представлялись начальству. Охрана Распутина была организована по образцу охраны членов Царской фамилии. Для охраны отпускались значительные суммы денег. На охранную службу командировались исключительно опытные и надежные агенты. Я сам также старался не выпускать Распутина из вида». (Симанович А. Воспоминания. Рига, 1924)
Мы очутились в маленькой кухне, заставленной всякими запасами провизии, корзинами и ящиками. На стуле у окна сидела девушка, худая и бледная, со странно блуждающим взглядом больших темных глаз.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
