Разумеется, странно было бы ожидать, чтоб великий писатель шествовал молча.
— Идиоты, — вещал он в лунную, но все равно чернильную соловецкую ночь. — Все время удивляюсь, откуда в этой стране такая безумная концентрация идиотов? Хотя казалось бы. Нет, Юлька, я знаю многих прекрасных, замечательных, талантливейших людей, но их удельный вес в обществе стремится к нулю, потому что каждый из них существует сам по себе, в своем личном пространстве, понимаешь? И даже я. Моральный авторитет нации, выдумали черт-те когда, навесили ярлык и повторяют по цепочке один за другим. Какой авторитет, какая мораль, какая нация?.. Но я не о том, я помню, не будем терять нить. Идиоты. Вот их почему-то всегда много. Ни разу мне не попадался в этой стране один, отдельно взятый, самодостаточный идиот. Всегда стая, всегда общность, всегда страта, прослойка общества, причем основная, самая жирная, самая… — забормотал неразборчиво, и слава богу. Но тут же обернулся к Юльке и дернул ее на себя, чуть не сбив с ног. — Ты не слушаешь, что ли? А я тебе, между прочим, рассказываю. Ты не идиотка, хоть и дура, за это я тебя и люблю. Но ты одна такая, ты сокровище, ты чудо, а так у вас в стране все то же самое, только смешно. У вас всегда смешно там, где в этой стране по-настоящему жутко. Я не боюсь, Юлька, нет, я ничего не боюсь, даже идиотов, хотя попробуй придумать что-нибудь страшнее, чем организованная тупая сила. Я просто физически не могу при них дышать. А ты говоришь — глобальное потепление. Как бы я хотел, чтобы все это затопило, наконец, ко всем чертям! — он очертил круг свободной рукой, с циркульной точкой опоры на пошатнувшуюся Юльку. — Не потому что я злобный мизантроп, нет. Я же знаю, им ничего не сделается, все равно приспособятся, как-нибудь будут жить, и даже не как-нибудь, а точно так же. Но только было бы здорово, если б они где-то там, под водой, или я не знаю — а я бы остался тут, на твердой земле. На последней вершине самой высокой горы. А? Представляешь себе? Ну и ты, конечно, вместе со мной.
Тут он, словно спохватившись, полез целоваться, и она резко оттолкнула его в грудь: пьяная скотина, соловецкая морда кирпичом, и развезло же за каких-то четверть часа! Ливанов пожал плечами и подмигнул в темноте длинным, блеснувшим под звездами глазом. А может, и прикидывается, перегибает палку, ориентируется-то на местности вполне ничего, получше кое-кого, не будем показывать пальцем.
— Ты меня не любишь, — между тем, кажется, сменил тему Ливанов. — И это вполне естественно, потому что я малоприятный, разочарованный, невоспитанный, антипатичный… Никакой конкуренции твоим прекрасным, отборным, сортовым, верным, замечательно вымуштрованным мужьям. Я отдаю себе в этом отчет. Но когда-нибудь, Юлька, мы все равно будем вместе, это просто решенный, свершившийся где-то там, — он ткнул указательным пальцем в небо, — неопровержимый факт. За нас с тобой всё. Даже глобальное потепление.
Впереди наконец-то засветился за деревьями огонек человеческого происхождения: КПП, сообразила Юлька. Ускорила шаги, приволакивая Ливанова на буксире; лагерный охранник дружелюбно распахнул калитку с огромным кодовым замком, толстыми чугунными прутьями и прихотливыми изгибами колючей проволоки по верхнему краю. Поздоровался, как со знакомыми: его, Ливанова, все тут знали, а ее, Юльку, воспринимали при нем соответственно — ну и ладно. Главное, что мы уже почти пришли.
Они снова ступили в глухую тень, и Ливанов опять предпринял атаку, причем настолько стремительно, точно и неожиданно, что Юлька ничего не успела ему противопоставить, хотя казалось бы… заразительная фразочка, блин. Перевела дыхание, собираясь с более сильными выражениями, когда Ливанов заговорил в темноте вполне трезво и по-деловому:
— Значит, так. Девчонок уложили у тебя, я договорился с горничной. Идем ко мне.
Прозвучало не как предложение даже, а четкой констатацией факта. Юлька попробовала возмутиться:
— И с чего это вдруг ты так договорился?
— По-твоему, она должна была бегать из номера в номер?
Резонно, признала Юлька. Между тем они в весьма бодром темпе двигались по аллее в направлении отеля — ливановские руки на ее плечах, и уже не очень-то понятно, кто кого тащит на буксире, — и накатила поначалу легкая, но неудержимо нарастающая паника. Мысли заметались хаотично, как молекулы, сталкиваясь, разлетаясь и вновь-таки натыкаясь на очевидное. Похоже, он опять все решил за нее, блин, и как оно у него все время получается, но нельзя же так, надо же что-то делать, он пьяный вообще, а я вроде бы нет, и нужно, срочно нужно брать ситуацию под контроль, как-то выпутываться, что-то решать, решать самой…
А не хотелось. С ума сойти, да она, оказывается, уже поплыла, размягчилась, расплавилась настолько, что неоткуда взять ресурсы и силы для необходимой твердости; а может, не так уж и необходимой, мало ли, как-нибудь, сориентируемся по ходу событий, и впереди еще длинная-длинная аллея под соснами, под шелест ночного невидимого моря, под сенью черных башенок и балкончиков отеля на темном небесном фоне… блин.
Они завернули за угол, и дорожку безжалостно осветили два полукруглых, очень похожих на мультяшные глаза, ярких смежных балкона. Правый глаз к тому же издевательски подмигивал, то и дело почти перекрываясь двумя черными фигурками — они восторженно подпрыгивали на месте, махая в знак приветствия четырьмя руками и четырьмя же косичками.
— Никто не спит, — со смешанными чувствами резюмировала Юлька.
…Уложила она их часа через полтора. Ливанов, разумеется, давно уже дрых в своем номере, аргументировав такую дислокацию абсолютной невозможностью показаться на глаза своему солнышку в нетрезвом виде. Ну и ладно: в номере, кроме широкой кровати, где расположились по диагоналям юные барышни, имелся также вполне пригодный для ночевки диванчик. Другое дело, что спать Юльке совершенно не хотелось. А чего именно ей хотелось, так это тот еще вопрос. Видимо, чаю, решила она — и через пять минут выползла на балкон с дымящейся чашкой, половинкой шоколадки и наколенником в зубах.
И работать.
В небе перемигивались большущие соловецкие звезды, а луна уже зашла, оказывается, здесь тоже бывает настоящая черная ночь. Юлька поставила ногу с наколенником на балконный парапет — так монитор освещал клавиатуру, и было вполне удобно попадать по нужным буквам. А нужные слова подворачивались сами, только успевай набирать, ловить, фиксировать, довершать и завершать наше замечательное, чудесное, единственное, наконец-то законченное и правильное «Глобальное потепление»…
Наколенник ритмично шелестел под пальцами, а соловецкая ночь странным образом сдваивала ритм, или, может быть, то накладывался издали шум моря, вот только почему-то прерывистый, синкопный — интересно, между прочим. Юлька на время отвлеклась, прислушиваясь. Звук не прекратился, доносился он со стороны соседнего балкона, и то был тоже клавишный шелест, характерный, ни с чем не спутываемый. Сбился, смазался, как если бы пианист попал пальцем не по той клавише; поправился, застучал ровно; приостановился; снова зашелестел мягко и уверенно, как дождь…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
