про подводную лучшую жизнь:
«Аква-Сити, старик, ты бы видел —
все по разуму, все для людей!
Мы с ребятами, Васей и Витей,
вспоминаем тебя каждый день.
Ну, горбатимся все будь-здоров мы,
ты не думай, что тут коммунизм,
места нет никому на готовом —
мы все глубже спускаемся вниз.
Нынче строим на бренных останках
незапамятных, древних времен…
Мне почти просверлил барабанки
непрерывный кессоновый звон.
Но зато по викендам на бунах
отрываемся в дупель и прах!
Правда, баб в ихних гидрокостюмах
поиметь невозможно никак.
В этом смысле-то глухо и тупо —
но вообще ничего, можно жить.
У меня трехотсековый купол,
и беру батисферу в кредит.
Спирт саргассовый гонится чистый,
ничего не скажу за еду…
Приплывай, здесь нужны программисты,
я тебя тут с кем надо сведу».
Отвечает он коротко: брат, мол,
ты всегда был в строю и в седле,
поздравляю, завидую, рад бы —
но уж как-нибудь тут, на земле.
Я привык, понимаешь ли, друг мой,
видеть небо, готовясь ко сну…
Где когда-то была Джомолунгма,
опускается солнце в волну.
И, посерфив по серверам дальше
(вэ-вэ-вэ ливжурнал точка ком),
он звезде по прозванию Даша
насыпает на ракушку корм.
…Но однажды, лишь кончил он бриться,
поворчав на коннект и жару,
что-то вроде буйка или птицы
замелькало в волнах поутру.
Он, сощурясь, смотрел против солнца
(черт, засунул бинокль где-то в грот…)
Кто сказал, что она не вернется?
Я же знал, я же верил — и вот!
Зыбко замерло все во Вселенной,
и вода отступила от скал —
и на берег явилась из пены та,
которую он тут и ждал.
Волны дыбились, будто мустанги,
в ярких брызгах дробились черты…
Отстегнула, смеясь, акваланги
и сказала: «Не надо воды».
14. Соловки + другие места
Утром Ливанов явился к дверям соседнего номера уже свежий и бритый, в чистой футболке и с еще влажной вымытой головой. Очень не хватало климатокомнаты со снегом или, на худой конец, безнадежно пропущенного рассветного купания, ну да ладно. Перед дверью он выпрямился, расправил плечи. Согнул палец и постучал.
Никто не ответил и, начиная слегка тревожиться, хотя казалось бы, Ливанов постучал снова. Прислушался: уловил возню и перешептывания, плавно сошедшие на затаившуюся тишину — словно осели чаинки на дно стакана. Стукнул уже кулаком, взбалтывая осадок со дна и вслушиваясь напряженно, только что не прикладываясь ухом к створке, в шелестящую перепалку неопознаваемых шепотов. Что она себе думает? С кем?!
Дверь распахнулась, едва не дав ему по носу.
— Где ты был?!
Наш чертенок в ночнушке стоял на пороге, подсвеченный сзади в золотистое облачко нечесаных косичек, смотрел прямо и обвиняюще. Ничего в ней не было от жены, умевшей без единого слова упрека захлестнуть его волной невыносимой вины. Лилька реагировала точно так же, как повел бы себя в аналогичной ситуации сам Ливанов: резко, возмущенно, обиженно, а на обиженных — сами понимаете.
Рассмеялся, подхватил на руки:
— Как ты здесь? Не скучала?
— Нет, — с достоинством отозвалось оскорбленное солнышко. — Мы с Марьяной играем в кинофестиваль. А ты вчера набухался, я знаю.
— Я тоже играл в кинофестиваль, — сказал он в свое жалкое оправдание. — Марьянчик, привет. А где мама?
Мини-Юлька, тоже растрепанная и в пижаме, приложила пальчик к губам:
— Т-с-ссспит.
Ливанов огляделся — и увидел.
На коротеньком, в полтора метра, совершенно не приспособленном для сна диванчике, на боку, подтянув коленки чуть не к подбородку и обхватив их руками, будто опрокинулась набок в своей излюбленной сидячей позе. Совсем голая, если не считать почти сползшего на пол диванного покрывала, такая маленькая, смешная, совершенно моя. Если б не знать точно про свою ночевку в другом номере, то и не усомнился бы, что уже. Да и какая разница, если оно вопрос времени, настроения, тонкой гостиничной стенки, спящих детей, творческих планов — броуновского переплетения случайностей и мелочей, которые рано или поздно все равно сойдутся в контрапункте, куда они денутся, и не столь уж важно, как скоро, где именно и в этой ли жизни.
Юлька проснулась и посмотрела на него, щурясь и смаргивая заспанными ресницами. Тоже вспоминает, было ли что-то вчера; Ливанов расхохотался, и она взметнулась вверх, словно пружина:
— Ты чего?!
— Доброе утро. Оделась бы при детях.
По идее, она должна была резко прикрыться покрывалом, вздернув его край в зажатом кулачке под подбородок, — но вместо этого недоуменно пожала плечами, встала, выпрямилась во весь рост, потянулась (Ливанов чуть было не сделикатничал, не отвел глаза, хотя казалось бы) и прогулочно направилась в ванную, подхватив с кресла пестрый сарафанчик. Лиля проводила ее восторженным взглядом, а Марьянка и внимания не обратила, каждый день, наверное, наблюдает такое.
Я бы тоже не прочь — каждый день.
Обратно она появилась ненормально быстро, уже при полном гламуре, каковой так демонстративно проигнорировала вчера, собираясь на предфестивальную вечеринку. А сегодня у нас, кстати, торжественное открытие, припомнил Ливанов, и надо быть, обещал Оленьковскому толкнуть со сцены пару слов про фильм, да мало ли что я ему обещал, — нет, все-таки надо, соловецкое начальство тоже ведь ждет этих самых пары слов, да и Юльке церемония должна понравиться.
Все общелагерные мероприятия на Соловках проводились с запредельным размахом, ничего более грандиозного Ливанову за всю жизнь видеть не приходилось, хотя казалось бы, в этой стране. Билеты на открытие Соловецкого кинофестиваля продавались по всему побережью, обсиженному иностранными и отечественными туристами, и те с готовностью выкладывали бешеные бабки за самое скромное место с краю двести какой-то трибуны, плюс прокат дорогущей оптики, разумеется. О вип-секторе в свободной продаже и речь не шла, да и с шаровиками из числа лагерного персонала тут было до странного строго: по правде говоря, Ливанов не был уверен, что сумеет без проблем провести с собой Юльку.
Сумею-сумею, решил он, оглядывая ее, красивую, свежеумытую, смеющуюся, с влажными висками и мелкими капельками на носу и плечах. Самое время насовершать каких-нибудь подвигов — не для нее, она и без того моя, а просто потому что так будет прекрасно и правильно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
