Мак тоже склонился, чтобы услышать прерывистый шепот. Гудели медицинские аппараты, из коридора доносились голоса медсестер. Он выпрямился.
– Я знаю, – повторил он.
Он понял, что новость не удивила старика. На его лице не было ни тени тревоги.
Мак посмотрел на Джона:
– Он говорит, что знает…
Глава 19
Непослушная лошадь не только бесполезна, зачастую она выступает в роли предателя.
Ксенофонт. Об искусстве верховой езды
После обеда зачастил дождь. Началось все с нескольких капель, но приближающиеся черные тучи не предвещали ничего хорошего. Будто световой день резко закончился, без постепенного наступления вечера, без мягкого заката. Минуту назад было светло, и вот уже темно. Моросил дождь.
Водитель резко затормозил. Сара в страхе натянула поводья.
– Идиотка! – Мужчина высунулся из окна. – Надо надевать светоотражающую ленту! Я чуть вас не сбил.
– Простите. – Она охрипла от страха. – Я… я ее забыла.
– Тогда держись главной дороги. – Стоп-сигнал мигал красным светом. – Там тебя, по крайней мере, будет видно.
Совсем стемнело. Ливень шел почти час, и Бо двигался медленной рысью, повесив голову, грива прилипла к шее. Вся его резвость улетучилась. Сара пыталась воодушевить его, но сама тоже устала. Рюкзак, набитый, как ей казалось, ценными вещами, последние десять миль тяжело оттягивал плечи. Ягодицы болели, она ерзала, тщетно пытаясь найти удобное положение. Седло пропиталось водой, джинсы намокли. Она знала, что, если проедет еще чуть дольше, грубая мокрая ткань натрет ей кожу. Она замерзла. Впереди она видела неоновые огни города. Мы скоро отдохнем, говорила она ему.
Когда они выехали на шоссе, движение было оглушающим. Не обращая внимания на мигающие фары и одуряющий рев, Сара держалась обочины, вдоль длинного ряда грузовиков, которые были припаркованы в специальных карманах. Она проезжала мимо кабин с задернутыми шторками, говорившими о том, что их водители спят. В других переносные телевизоры отбрасывали движущие тени на убогий, но по-домашнему уютный интерьер, украшенный мишурой. Чешские грузовики, польские грузовики, семейные фотографии, плакаты с голыми девицами, рукописные объявления, гласившие: «Этот грузовик регулярно проверяется» и «Нелегальные иммигранты будут преследоваться». Кто-то из водителей заметил ее, когда она проезжала мимо. Один что-то крикнул, но она не расслышала.
Бо слишком устал, чтобы обращать на что-то внимание. Он начал терять равновесие, у него подгибались ноги. И тут Сара увидела огромный указатель, нависший над главной дорогой. Она выпрямила спину и сжала поводья. Обогнув холм, она увидела паромы в бухте со сверкающими окнами. К ним по изящно сплетенным эстакадам стекался транспорт.
Еще две мили. Ее охватило волнение. Она погладила шею своего обессилевшего коня, умоляя его потерпеть еще немного.
– Ты можешь, – шептала она. – Только довези меня туда, и, обещаю, мы всегда будем вместе.
– Назовите, пожалуйста, суду свое имя.
– Констанс Девлин.
– Назовите свою профессию, пожалуйста.
– Учительница в школе Норбридж. Я завуч четвертых классов и занимаю эту должность последние одиннадцать лет. – Она сделала паузу, чтобы выпить воды. Подняла глаза на световой люк, по которому барабанил дождь.
– Мисс Девлин, как давно вы знаете Люси Перси?
– Школа у нас маленькая. Я знаю ее с момента, когда она поступила в школу, а весь прошлый год я была ее учителем. Я также даю частные уроки иностранных языков, и около двух лет Люси посещает их.
– Не могли бы вы говорить немного громче? – сказал судья. – Я вас плохо слышу.
Женщина покраснела. Наташа улыбнулась ей, чтобы приободрить. Констанс Девлин была чрезвычайно нервным свидетелем. Несколько раз она говорила Наташе, что не желает впутываться в это дело. Что это не входит в ее обязанности. Что она никогда не была в суде. Что в школе тоже не в восторге от ее участия в бракоразводном процессе. Наташа сразу поняла, с кем имеет дело: старая дева, которая чувствует себя комфортно только в знакомой обстановке, в мире хорошо воспитанных девочек, в утонченной атмосфере старинной элитной школы. Предана своей работе. Может расплакаться, если не обнаружит знакомого средства для улучшения пищеварения в аптечке в учительской.
– Я была бы вам признательна, если бы вы задали мне как можно меньше вопросов. – Дрожь ее рук не вязалась с вежливым, но непреклонным тоном.
– Мисс Девлин, вы можете сказать, что хорошо знаете своих учеников? – спросила Наташа по возможности мягким голосом.
– Да. Возможно, лучше большинства учителей. – Она посмотрела на судью, нервно комкая носовой платок пухлыми пальцами. – У нас очень маленькие классы. Это хорошая маленькая школа.
– Как вы могли бы охарактеризовать Люси Перси?
Констанс Девлин задумалась.
– Ну, ее нельзя назвать открытым ребенком. Даже в первом классе она была застенчивой. Но она всегда казалась счастливой маленькой девочкой. Очень умная. Сильна в математике. Скорость ее чтения намного превышает средний уровень. – При мысли о ребенке учительница улыбнулась, но улыбка тотчас исчезла. – Но в прошлом году… она немного скатилась.
– Скатилась?
– Оценки стали хуже. Ей стало тяжело учиться.
– А характер у нее не изменился?
– На мой взгляд, она стала еще более замкнутой.
В зал вошел Бен и тихонько сел позади Наташи. Она ждала, что он протянет ей очередную записку, но вместо этого он подал папку со школьными отчетами. Ее мысли рассеялись. Мак, должно быть, уже в больнице. Если бы Сара была там, он бы позвонил?
– Здесь сказано, мисс Девлин, что Люси часто пропускала школу.
– Да, это так.
– В среднем пятнадцать дней за четверть. Ее родители знали об этом?
– Полагаю, да. Мы имели дело с миссис Перси.
– Имели дело с миссис Перси, – повторила Наташа. Она видела, как мистер Перси шептал что-то на ухо своему адвокату. – И как миссис Перси объясняла пропуски дочери?
– Ничего особенного. Как правило, она говорила, что Люси нездорова. Иногда – что у нее болит голова. Пару раз никак не объясняла.
– А что в школе думали по поводу пропусков?
– Мы были обеспокоены их большим количеством. И изменением в поведении Люси.
– Тем, что она стала замкнутой и отставала в учебе?
– Да.
– Мисс Девлин, как давно вы работаете учителем?
Женщина дышала более ровно, голос стал громче.
– Двадцать четыре года. – Она обвела глазами зал суда.
