— Только не говорите священнику, — наставлял он, — что вы отказались от эпической поэмы о Файрватере из-за невозможности ее опубликования. Уж лучше скажите, что отказались от проекта, когда узнали о запрете, наложенном на биографию. Ведь так и было на самом деле, а священник будет пребывать в уверенности, что вами руководили религиозные взгляды.
Своими чисто дружескими советами адвокат снискал себе еще большее расположение юноши. Например, он советовал:
— Не говорите с математиком о подробностях вашей математической теории эстетки. Возможно, эго ценная идея, над которой вы решите поработать уже будучи пролетарием. А так, этот тип похитит вашу идею, и через какие-нибудь двадцать лет теория объявится под его собственным именем.
К любой проблеме Флексон подходил с разных сторон.
— О своей теории лучше расскажите социологу. Ему понравится ваше стремление ликвидировать гуманитарную категорию.
Неплохо было бы рассказать об этом и психологу. Он решит, что сотрудничество с девушкой над таким проектом было вызвано главным образом вашим суперэго. И все случайно сорвалось из-за того, что вы не справились с собой.
Мозг Флексона непрестанно анализировал записи Халдана.
— Социолог ни в коем случае не должен заподозрить, что вы не боялись «кораблей скорби». Его Министерство затратило столько времени, средств и усилий на культивацию ужаса, что случай с вами его явно не обрадует.
Как-то раз Флексон поведал нечто, надолго распалившее воображение Халдана.
— С вашим знанием механики Файрватера из вас получился бы прекрасный судовой механик. При рассмотрении вашей кандидатуры не возникло бы ни малейших трудностей с получением работы на «Хароне» или «Стиксе».
Однако хотя отношения между ними складывались все более дружественные, адвокат отказывался узнавать что-либо о Хиликс.
— Если я буду о ней справляться, — объяснял он, — станет понятно, что я действую по вашей просьбе, а это может вам повредить. К тому же, приговор девушке всецело зависит от вашего, хотя, несомненно, будет менее суров. Согласно кодексу, вину за оплодотворение несет прежде всего мужчина, так как роль женщины здесь пассивна.
Два часа в день Флексон отводил совместному обсуждению сделанных им замечаний. Прочитав очередную порцию воспоминаний юноши, адвокат учил его, что говорить и как себя вести.
— Несколько слов о девушке: я был растроган, читая ваши признания. Не сомневаюсь, она именно такая, какой вы ее описали. Нарисованный вами портрет прекрасен, несмотря на то что он субъективен и атавистичен. Вы покорили меня ею, как я собираюсь покорить вами присяжных. Но, предупреждаю, они не должны догадаться, что между вами и девушкой было нечто большее, чем мимолетная связь. Связь понять они способны. Способны понять и более глубокие чувства, но это будет уже не в нашу пользу.
Из создаваемого Флексоном образа Халдана-IV поочередно стирались самые чистые стремления и чувства юноши.
Не меняя фактов, адвокат лепил образ, в котором священник увидел бы набожного молодого человека, математик — весьма талантливого, но ортодоксального математика, социолог — веселого, общительного юношу, планировавшего убрать неудобную категорию, а психолог — личность с весьма посредственным суперэго, сломленным исключительно сильным либидо.
По прошествии пяти дней и после нескольких проб, молодые люди решили, что главный герой готов к выходу.
— Завтра начнется собеседование, — наставлял Флексон. — Я еще сегодня сожгу вашу исповедь и загляну завтра узнать, как продвигается дело. Вы берете на себя присяжных, а я — судью. Моя задача полегче.
На прощание они обменялись рукопожатием.
Позже, лежа на нарах, Халдан впервые за много месяцев почувствовал себя уверенно. У него отличный защитник, который сделает все, что в его силах. Правда, сам подзащитный вовсе не жаждал мягкого приговора: он намеревался избрать самую тяжелую работу из того перечня, что предоставит ему суд.
Тогда, в первый ледниковый период его сознания, весь во власти ожесточения, он понял, что взгляд Файрватера на уравнение S = 2 /LV/ был односторонним. Но больше о своем открытии он не думал, все внимание поглотили текущие дела. Кроме того, он прекрасно сознавал, что никакая земная лаборатория не располагает необходимым оборудованием, чтобы экспериментально доказать теорию Халдана, LV2 = /-Т/.
И все же лаборатория, оснащенная необходимым оборудованием, существовала, правда не на Земле, и теперь она становилась доступной как никогда.
Казалось, высшие силы с какой-то неведомой целью управляют его судьбой, но юноша давно перестав верить в существование высших сил.
Своим открытием он снимет с себя бремя вины за смерть отца и смоет проклятое пятно, составляющее главное свидетельство позора, а Три Сестры будут низвержены!
Церковь охотно раскроет объятия навстречу самому кающемуся из инсеманаторов со времен возникновения Святого Израильского Царства, а университетские товарищи утратят дар речи, когда узнают, что Халдан0, бывший Халдан-IV и светский лев, по выражению Поля Баньяна, избрал воздержание судового механика в лазерном отсеке космического корабля.
Глава восьмая
Стук в дверь прервал чтение Халдана: юноша как раз с величайшим наслаждением читал Библию. После сражения с литературой восемнадцатого века, у него появился вкус к произведениям о страстной любви и насилии. Раскрыв Библию на Нагорной проповеди, он положил ее на стол и пошел встречать гостя.
На пороге стоял старик лет восьмидесяти. На его лице играла робкая улыбка.
— Халдан-IV?
— Да, сэр.
— Извини, сынок, что помешал тебе. Меня зовут Гурлик-V, М-5. Мне сказали, чтобы я с тобой побеседовал. Разреши войти?
— О, простите, конечно.
Халдан проводил старика в камеру и подвинул ему стул. Сам он расположился на нарах. Старик осторожно сел и проговорил:
— Я уже лет десять не был присяжным. Кстати, с твоим отцом мы знакомы. Три года назад проводили совместные исследования.
— Отец умер в январе, — смутился Халдан.
— Вот оно что… Жаль — он был хорошим человеком. — Старик воздел очи горе, с заметным усилием стараясь собрать разбегающиеся мысли. — Мне сказали, что-то там случилось между тобой и молодой дамой другой категории?
— Да, сэр. Она тоже знала отца.
Глядя на старика, Халдан решил, что от этого можно не скрывать своего открытия. В лучшем случае Гурлику оставалось лет десять, и его вряд ли интересует что-нибудь, кроме собственных хворей.
— Ваше имя кажется мне знакомым. Вы не преподавали в Беркли? — спросил Халдан.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
