— Я пожалею о том, что сделал? Нет! Никогда я не раскаюсь в своем поступке и не сдамся, даже в руках палачей. Я буду гордиться им!
— Но что нам делать, Халдан?
— Любимая, не знаю, какую дорогу выберешь ты, но я решил бороться. Бороться на Земле, бороться в шахтах Венеры, а если понадобится, то и среди льдов Ада. И я не сдамся! Может, я не кузнец собственного счастья, но я хозяин своего разума и не отступлю, не отдохну, пока мы не построим на Земле царства свободы… — голос юноши упал — и или смерти!
С бледным от гнева лицом он сел рядом с девушкой, раз за разом ударяя кулаком о ладонь.
Живой ум Хиликс сразу уловил суть. Прижавшись к нему и гладя его по волосам, она проговорила:
— Ты такой умный и смелый! Я не в силах изменить твое решение, но если бы даже смогла поднять руку и приказать улике, которую ношу в себе: «Прочь, пятно позора» — мое сердце кричало бы: «Останься!» — потому что рука моя хотела бы не ударить, а сшить из света звезд детское приданое, красивее которого никогда не было…
О, я варила бы тебе кофе и пекла рогалики, и подавала тебе днем чай, а вечером — какао. Когда «буду далеко-далеко, вспоминай меня хоть иногда.»
Голос ее дрогнул, и больше она не смогла ничего сказать.
У Халдана в горле тоже стоял ком, но он собрал все силы и, обернувшись к Хиликс, произнес:
— Помни! И я всегда буду помнить наш апрель и смех сквозь слезы. Ты пришла ко мне во мраке, неся с собой блаженство. Из пряжи той ночи сотканы сны, и наша встреча дарит мне веру, что смерть тоже всего лишь приятный сон… Ты навсегда останешься в моем сердце, будешь идти своим легким танцующим шагом, такая же прекрасная, милая и веселая, потому что ты, Хиликс — королева всех женщин, разделившая мое ложе. Для меня ты никогда не состаришься.
Они исступленно приникли друг к другу, лепеча обычный любовный вздор, рождающий иллюзию тихого семейного счастья, навсегда разрушаемого обществом.
Для двух полицейских и женщины-инспектора, вошедших в квартиру, разговор влюбленных показался воркованием свихнувшихся голубков.
Глава седьмая
Полицейский участок в Эмбаркадеро был почти пуст, когда полицейские привели туда Халдана Было слишком рано для свозимых сюда пьяниц, но в воздухе висел их тяжелый запах. Уборщик мыл пол смоченной в дезинфицирующем растворе шваброй, запах алкоголя заглушался еще более отвратительным запахом дезинфекции. Кроме Халдана там был всего один штатский — долговязый тип в теплом полупальто, забравшийся на лавку с ногами, чтобы не мешать уборщику. Он читал томик какого-то карманного издания.
— Поймали птенчика, гражданин сержант, — доложил человеку за письменным столом один из полицейских, арестовавших Халдана.
— Имя и генетический код? — спросил сержант, окинув юношу холодным, рыбьим взглядом, каким обычно специалисты смотрят на пролетариев.
Халдан, в свою очередь спрятавшись за маской специалиста, назвал свой код.
— По какому поводу он арестован, Фроули? — спросил сержант полицейского.
— Подозрение в сожительстве и оплодотворении женщины другого класса. Девчонку мы отвезли на врачебную экспертизу. Данные поступят вечером.
— Отправьте его в камеру и составьте рапорт, — приказал сержант.
— Одну минутку, гражданин сержант. — Долговязый слез со скамьи и подошел к ним. — Могу я задать несколько вопросов арестованному?
— Конечно, Генрих, — ответил сержант, — он принадлежит обществу.
Штатский вытащил из кармана блокнот и огрызок карандаша. Под полупальто мелькнула блуза. Халдан успел разглядеть заляпанную пивом или соусом представительскую эмблему четвертого класса
На лице штатского сквозь веснушки пылал нездоровый румянец. У него была рыжая шевелюра и отвратительно торчащий кадык. В уголках тонких губ скопилась слюна, а исходящий изо рта аромат виски заглушал запах дезинфицирующего раствора Будь он собакой, за круглую форму голубых глаз его причислили бы к кокер-спаниелям. Однако он не был собакой — он был газетным репортером.
— Зовут меня Генрих, я представляю «Обсервер».
Он произнес это с таким задумчивым видом, будто его работа действительно была поводом для размышлений.
— Ну и что? — спросил Халдан.
— Я случайно услышал ваш генетический код и имя. Еще один М-5, тоже Халдан, умер в этом году второго или третьего января. Халдан-III, насколько я помню. Это что, ваш отец?
— Да.
— Ужасно жаль, что он умер. Он бы мог вам помочь. Вы не согласитесь сообщить мне имя и генетический код девушки?
— Зачем?
— Вы избавили бы меня от лишней работы. Я, конечно, могу получить информацию от сержанта, но он все узнает только поздно вечером. Бели вы не скажете, мне придется ждать. Сюда не часто заглядывают специалисты. Тем более по обвинению в оплодотворении, вот вам и тема для передовицы.
Халдан хранил молчание.
— Есть другая причина, более важная, — продолжал репортер, — Я занимаюсь не только сбором материала, но и сам пишу статьи. Ваша история попадет к читателю в том виде, в каком я ее подам. Все зависит от меня. Я могу изобразить вас этаким интеллектуалом, по рассеянности забывшем об осторожности — пролетарии будут в восторге. Для них удовольствие, если специалист сваляет дурака.
С другой стороны, я могу представить вас, как положительный типаж, который избрал риск, потому что страстно желал этой девушки и решил: «К черту, ведь даже руку не подают в перчатке!». В этом случае для черни вы будете героем.
— Какое мне дело до того, что обо мне подумает чернь?
— Сейчас никакого. Но через две недели это может иметь огромное значение. Ведь через две недели вы станете одним из них.
Откровенность и логика репортера понравились Халдану. Генрих принадлежал к К-4, категории, всего каких-нибудь десять лет назад причисленной к специалистам, и жизнь его наверняка была не сладкой. День за днем просиживать в полицейских участках, наблюдая подонков общества и пытаясь соткать для читателя многоцветное полотно, пусть не слишком красивое, но, по крайней мере — интересное.
Генрих конечно сочувствовал несчастным, с которыми сталкивался — запах виски, исходящий от репортера, лучше всего свидетельствовал о его внутренних противоречиях.
Халдан увидел, что имеет дело не с бездушным представителем журналистской братии, а с нормальным человеком, одолеваемым своими заботами, который, как щитом, прикрывается своей профессиональной гордостью. А когда гордость не спасает, прибегает к алкоголю. Впервые в жизни юноша почувствовал симпатию к почти незнакомому человеку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
